• Родная Кубань

БОРИС РЫЖИЙ: МЕЖДУ НЕБОМ И ЗЕМЛЕЙ



«Я всех любил. Без дураков». Два коротких предложения, которые звучат, будто начало какого-то стихотворения. Возможно, Борис Рыжий – поэт из Екатеринбурга – в последние минуты жизни действительно хотел написать что-то. Но получилась только одна строчка, превратившаяся в странную предсмертную записку. Рыжий ушел из жизни 7 мая 2001 года – ему было 26 лет.


Ответить почему он поступил именно так, кажется, не представляется возможным на сто процентов. Можно строить только различные предположения, которые отчасти могут приблизить к пониманию этого вопроса.


Знакомый с творчеством Рыжего достаточно давно, я, во-первых, никогда особо не задумывался над причинами его добровольного ухода. А, во-вторых, почему-то обходил стороной не законченный «Роттердамский дневник». Но именно эта вещь в совокупности с его поэзией, как мне кажется, может пролить немного света на мотивы самоубийства, имевшиеся у свердловского поэта.


Наверное, стоит начать свое рассуждение даже не с этих записей, а с выдержек из фильма «Сентиментальное путешествие на Вторчермет», которые лучше помогают понять мироощущение поэта, считавшего, что «…трагедия в том, что ты родился и талдычишь в рифму. Потому что ты не пишешь прозу, а ты пишешь в рифму. А почему ты пишешь в рифму? Это трагедия. Трагедия, что ты не можешь просто писать, вот и все. А зачем мне еще трагедии? Вот говорят: поэту нужна трагедия. Да трагедия поэта в том, что он поэт! Вот и все. Больше никаких трагедий у него не должно быть».


В этих словах что-то да есть. Безусловно, трагедия жизни Рыжего заключалась именно в этом, как считал он сам. Но, по моему мнению, из его увлечения поэзией как раз выросла еще одна трагичная ситуация, которая не позволила поэту прожить долгую и счастливую жизнь.


Одна из наиболее распространенных версий того, что погубило Бориса Рыжего – постоянно испытываемое им чувство вины. Но перед кем? Перед отцом с матерью, перед женой и сыном, перед друзьями, перед поэтическим сообществом? Получается, что поэт ощущал себя виноватым перед всем миром, перед каждым человеком. И это чувство идет, видимо, из детства. Прямое тому подтверждение мы найдем в его «Роттердамском дневнике», но сперва давайте пробежимся по некоторым фактам его биографии.


Рыжий родился и жил в Челябинске. Но вскоре семья переехала в Свердловск, где Борис Петрович, отец поэта, стал занимать крупный пост в одном из местных институтов РАН. Как-то странно, что перед переездом Рыжие даже не поинтересовались, в каком районе они получат квартиру, ведь у них была возможность выбирать. Так семилетний Боря Рыжий оказался жителем Вторчермета или, как называют его местные, Вторчика – жесткого, с суровыми нравами, криминального района Екатеринбурга.


А вот теперь обратимся к «Роттердамскому дневнику», где Рыжий приводит свои наиболее яркие воспоминания. Вообще, эта вещь порой кажется своеобразным подведением итогов, которая только подготовляла почву для будущего самоубийства. Рассмотрим эпизод из вторчерметовского детства:


«Я забыл про Кису. Киса на моих глазах завалил мента. Вынырнул из сирени и, щелкнув кнопарем, нырнул обратно. Почти сразу из кустов вывалился и упал лицом к небу маленький лейтенантик, в одной руке он держал фуражку, другой шарил по животу. Киса мента завалил, — сказал кто-то из таких же, как я, сопляков, — валим в другой двор. Махом собрали карты, и нас там не было».


Думаю, Рыжий каким-то образом считал себя полностью причастным к произошедшему, даже брал на себя вину за то, что мальчишки убежали в соседний двор. Таких эпизодов, наверное, в жизни поэта было предостаточно. Но именно этот оказал, как мне кажется, наиболее сильное влияние на него.


Здесь же, если внимательно вчитаться в текст, можно найти некоторые черты, которые были очень характерны для творчества Рыжего. Например, бросается в глаза слишком поэтичная деталь (возможно, придуманная или доработанная памятью взрослого человека) – куст сирени. Такое смешение чего-то прекрасного и ужасного, возвышенного и низменного, грязного и было отражением мироощущения поэта, жизнь которого прошла в самых неблагополучных местах при самых благоприятных условиях. Продолжение:


«Вернулись через часок — милиция, скорая, обрывок разговора: если бы сразу позвонили, жил бы и жил паренек…»


Дальше почему-то данный эпизод никакого развития и продолжения не получает. Просто проходит, как очередной факт биографии свердловского поэта. Но наверняка увиденная картина навсегда засела одной из многочисленных заноз в душе Рыжего.


Но вина перед случайным человеком, которого он даже не знает, наверное, позволила более остро испытать это чувство перед своими близкими. Например, перед отцом. А он вне всякого сомнения был для поэта большим авторитетом. Вина перед ним, на мой взгляд, заключалась в том, что, как казалось Рыжему, он не оправдывает надежд, которые тот возлагал на него. И очень сильно ошибался. Ведь именно Рыжий-старший после смерти сына долго работал с его черновиками, опубликовав большую часть стихотворений поэта.


Отец стал одним из тех немногих людей, которые оказали на Бориса колоссальное влияние. Он привил ему любовь к поэзии, даже сам писал стихи одно время. Но стать поэтом себе не позволил, полностью погрузившись в науку, где добился больших успехов. А это позволило дать своей семье, своим детям лучшие условия жизни, чем были у их сверстников. Рыжий-младший пошел по его стопам, являясь младшим научным сотрудником в Институте геофизики УрО РАН. Но при этом имел возможность быть тем, кем хотел быть – поэтом. А это, конечно, в глазах академиков, наверное, не самое серьезное жизненное занятие. С другой стороны, Бориса терзала вина и за то, что у него получилось совместить две этих стези, являясь в большей степени поэтом, чем ученым. У отца же, который так же занимался сочинительством, сделать это не вышло.


И Рыжий сам того не желая стал отдаляться от него. Взять, например, его стихотворение 1999 года «А иногда отец мне говорил…», прочитав которое можно подумать, что Рыжий-старший уже умер, хотя на самом деле пережил своего сына. Последние строчки там такие:


И всякий раз, не повстречав отца,

я просыпаюсь, оттого что плачу.


Наверное, Рыжий так же чувствовал себя виноватым в отдалении от одного из самых близких ему людей. Поэтому и написал эти строки. Думаю, без преувеличения в «Роттердамском дневнике» сказал он следующее:


«Боже мой, думал я, боже мой, мне и в голову не могло прийти, что со мной дурное случится, когда рядом ты. Я доверялся и доверяюсь тебе всецело. Береги его, отец, свое сердце. Ты умрешь, и я умру».


И если бы довелось Рыжему-младшему пережить своего отца, смерть его стала бы для поэта большим ударом, которого он бы уже не вынес.


Еще одним настолько же близким человеком для Рыжего была его жена Ирина – его единственная любовь за всю недолгую жизнь, с которой он прожил десять лет, женившись на ней в 1991 году. Перед ней, думаю, поэт так же чувствовал себя виноватым. Виноватым за то, что не может дать семье большего, хоть жили они относительно неплохо. Виноватым, что иногда срывается и уходит в запой. Виноватым, что он поэт в конце концов. Наверное, он понимал, что некоторые его черты характера, особенно острая любовь к окружающим, от которых он получал ее в разы меньше, приводят к его перемене настроения, дурным мыслям, которые так или иначе сказываются на отношениях с женой и сыном. Поэтому написал:


«Я никогда не жалел себя, а с годами разучился прощать. Меня, вероятно, любят, но еще более терпят, Ирина, например. Артем любит и верит, но ему пока только шесть лет».


Как и в ситуации с отцом, от жены с ребенком Рыжий так же отдалялся, сам того не желая. Возможно, в силу своей гипертрофированной чувствительности, тех слов любви и поддержки, которые исходили от Ирины, было недостаточно, чтобы твердо стоять на ногах. С годами он все сильнее ощущал свое одиночество – не нашлось ни одного человека, который бы чувствовал и переживал жизнь абсолютно так же, как сам Рыжий. В 2000 году он напишет:


Из школьного зала –

в осенний прозрачный покой.

О, если б ты знала,

как мне одиноко с тобой...


И это не обвинение, как многие могли бы подумать. В лице жены Рыжий в принципе обращается к каждому человеку, который присутствует в его жизни. С другой стороны, ведет разговор с самим собой, пытаясь в очередной раз понять для себя, как лучше донести свои чувства до окружающих:


Как мне одиноко,

и как это лучше сказать:

с какого урока

в какое кино убежать?


Плюс ко всему здесь уже начинают появляться суицидальные мотивы, характерные для его стихотворений последних нескольких лет жизни. Образ смерти в принципе довольно часто появляется в стихах, но в связи с другими обстоятельствами, о которых я скажу позже. В последней, третьей, строфе данного произведения Рыжий окончательно убеждает себя, что добровольный уход станет для него лучшим разрешением ситуации:


С какой перемены

в каком направленье уйти?

Со сцены, со сцены,

со сцены, со сцены сойти.


Еще раз обратимся к записям из «Дневника» о жене, которые оставил Рыжий. Одна мною так и осталась непонятой до конца:


«А знаешь, Ирина, ведь меня тогда могли запросто убить, неужели ты не чувствовала? Так или иначе, мы с тобой вместе десять лет, а ты ни разу не спросила, что с моей физиономией? Ты не прочитала ни одного моего стихотворения… Ты равнодушно проглядела заметку в «Литературной газете», написанную по всем правилам доноса — представь, меня бы могли расстрелять, живи мы с тобой не сейчас. Ты бы плакала, если б меня расстреляли? «…» Помнишь, какие письма я писал тебе из Кытлыма? Я описывал горы, карликовые сосны и невеселое северное солнце, голубые ручьи с крупицами платины, огромные поляны, усыпанные синей ягодой, высокое-высокое небо. Все это и по сей день во мне, только загляни глубже в глаза мои, загляни глубоко-глубоко, и, может быть, удивившись, ты найдешь в себе силы простить меня».


То есть, здесь четко видно то, о чем я уже говорил – Рыжий не чувствовал той же силы чувств, исходящих от людей, которая была у него. Он, как ему казалось, смотрел в каждого, в том числе и в свою жену, «глубоко-глубоко», но в него так же никто заглянуть не смог. Почему же он просит Ирину простить его? Наверное, все по-прежнему – чрезмерное переживание своей вины перед ней. Что остается непонятным – слова о шраме, о стихах, о «Литературной газете». Ведь она прекрасно знала, откуда брутальный шрам на лице ее мужа, читала его произведения. Да и, думаю, всячески, насколько могла, принимала участие в литературной жизни своего избранника параллельно работая и занимаясь ребенком. И брошены Рыжим эти слова, скорее, от какого-то эгоизма и обиды, за которые он тут же и просит прощения.


Показателен еще один эпизод из «Дневника», благодаря которому не то, что раскрываются отношения Рыжего с его сыном, а, скорее, непринятие поэтом законов нового времени (90-ые годы), где искренность сменила подозрительность, а такие важные для Бориса вещи как дружба и любовь приобрели капиталистический оттенок. Он вспоминает свое собственное детство, как сестра водила его в местный ЦПКиО, какие чувства он при этом испытывал. И тут же рассказывает читателю о своем походе туда будучи в роли отца:


«В парке было потрясающе пусто, хотя кассы работали, аттракционы функционировали. Я первым делом повел сына на «чертово колесо» — подняться до самых облаков. Потом мы были в комнате смеха, катались на автодроме, прогуливались, и меня все это время не покидало чувство, что вот-вот что-то должно случиться — скорее хорошее, чем дурное. Домой мы шли пешком. Я понял, что Тоша ожидал чего-то другого, и купил ему диск с новыми гонками. Мальчик сказал: я люблю тебя, папа».


И несмотря на огромную любовь к своему сыну, даже здесь Рыжий не получил того, чего ожидал. Менялось время, менялась формация людей, особенно сильно это отражалось на детях тех лет. В голове Рыжего не укладывалось, как можно любить человека за что-то конкретное, за какие-то его поступки и действия. Он любил всех и каждого просто потому, что иначе не мог. На примере же собственного сына он убедился, как изменился мир, жить в котором с каждым днем становилось все труднее, а чувство вины перед окружающими усиливалось.


Особенно сильно росло оно перед теми, кого Рыжий считал своими друзьями. Прежде всего, поэт остро переживал весь тот негатив, вполне закономерно происходивший с его товарищами, большая часть из которых была деклассированными элементами. И мучился даже не от того, что не мог как-то помочь хоть кому из них. Это практически не представлялось возможным. А, скорее, ощущал себя виноватым перед ними за свое шаткое, непрочное, но все-таки благополучие.


Он вообще страдал от комплекса, который можно охарактеризовать «свой среди чужих, чужой среди своих». С самого детства эта вещь не давала ему покоя. Ведь, кажется, из всей той братии Вторчермета он был единственным, чей отец имел служебную машину и личного шофера. Да и воспитание. Из «Дневника»:


«Когда я был маленьким, отец укладывал меня спать. Он читал мне Лермонтова, Блока и Есенина про жеребенка. Иногда детские стихи Луговского. Еще Брюсова про тень каких-то там латаний на эмалевой стене».


Что читали на ночь его друзьям? Да и читали ли вообще?


Как мы можем видеть, в поэтический мир Рыжий вошел с самого детства, что, конечно, оставило свой неизгладимый след в его биографии. А свердловская среда обитания диктовала свои законы. Взрослея, полностью влиться в нее из-за, так скажем, тонкой душевной организации у него не вышло. Как и стать полноценным представителем литературного мира того времени. Для этих людей он, наверное, был простым выходцем из криминального района, умело пишущим в рифму. И все его естество было чуждо им:


«Борька, да ты и так сумасшедший, — смягчился Рейн, — тебе же сейчас читать, ты не смотри, что они улыбаются, эти люди все замечают, все, и не видать тебе больше Европы как своих ушей».


Не думаю, что такая перспектива Рыжего пугала. Скорее, наоборот, вариант отличиться от остальных даже привлекал его. А вот остаться непризнанным… Уже ближе к истине. Признания, думаю, Рыжий, как и любой другой поэт или просто представитель творческой профессии, желал. И желал сильно.


Невозможность же стать своим в одном из двух миров (а лучше сразу здесь и там), между которыми даже не метался, а болтался Рыжий, изрядно подтачивала его изнутри. Даже получение престижного тогда «Антибукера» еще сильнее укрепило в нем осознание своего срединного положения, ведь его случай стал исключительным за недолгую историю существования данной премии.


По его собственному признанию, он бы и был рад отказаться от нее вообще, как сделал это в 1996 году уважаемый им поэт Сергей Гандлевский. Из любви к Евгению Рейну и Илье Фаликову, которые выдвинули его в лауреаты, он поехал на данное мероприятие. Но, думаю, Рыжий здесь лукавит. Безусловно, ему было приятно быть отмеченным в литературной среде. Однако поездка туда в очередной раз вознесла его над своими товарищами, что в глазах Рыжего смотрелось не очень красиво. Это, мне кажется, тоже оказало влияние на принятое спустя два года решение уйти из жизни.


Но даже присужденная премия, как само существование Рыжего, выглядела довольно неполноценно. Если коротко: в жюри возникли жаркие споры касательно победителя в номинации «Поэзия». На уступки никто не шел, каждый гнул свою линию. В итоге, вместо положенных 12 тысяч долларов Рыжему выдали только две, как некое поощрение с формулировкой «За дебют», хоть дебютировал поэт намного раньше. Просто стихи в журнале «Знамя» опубликовали только в 1999 году. В 1998 и 2000 годах победители были выбраны единогласно, оказавшись в итоге полноценными лауреатами. Это, конечно, тоже выбило Рыжего из себя. Наверное, даже бесило. И подрывало уверенность в том, чем он занимался.


В последние годы жизни у Рыжего так же теряется уверенность своей принадлежности к одному из двух кругов, в которых он вращался. Тянуло его в обе стороны, что, собственно, по итогу и разорвало. Куда больше тянулся он сам? Наверное, к товарищам из Свердловска. И это он всячески пытался утвердить в своих стихах, возможно, параллельно пытаясь убедиться в этом и сам. Повседневные сюжеты криминального Вторчермета появляются в поэзии Рыжего то тут, то там. Но стихи как-то романтизируют происходящее, что опять-таки делают из него отчасти чужого. Его произведения читали, что-то даже нравилось. Но вряд ли гопники с Вторчика способны понять отсылки к Бродскому или Блоку. Например, у Александра Александровича:


Умрёшь — начнёшь опять сначала

И повторится всё, как встарь:


У Рыжего:

Я говорил ей небылицы:

Умрем, и все начнется вновь.

И вновь на свете повторится

Скамейка, счастье и любовь.


А литературный мир как раз эти отсылки легко «щелкал», но не был способен ни понять, ни принять те сюжеты, которые Рыжий выбирал для основы своих стихотворений.


Понимая свое отличие от тех и других, Рыжий в своей поэзии пытается слить два этих мира в один, пытаясь создать хотя бы для себя почву, на которой он может стоять, не опасаясь того, что она уйдет из-под ног.


Наверное, поэтому у него есть такие строки:


Она откроет голубой альбом,

где лица наши будущим согреты,

где живы мы, в альбоме голубом,

земная шваль: бандиты и поэты.


Особенно удачной мне кажется последняя строчка, которая является финалом стихотворения «Приобретут всеевропейский лоск…», где поэт ставит себя в один ряд с местными уголовниками. Между небом и землей он выбирает землю. Это снова подтверждает предположение, что Рыжий не хочет выделяться из привычного ему круга, не хочет ставить себя выше других. Хотя, наверное, все-таки в глубине души понимает какая пропасть лежит между ним и дорогими ему людьми.


Если еще раз обратиться к его биографии, мы можем узнать, что в свое время выделился он даже не тем, что начал писать стихи, был одинаково подкован в литературе и боксе, а в принципе выбором жизненного пути. В документальном фильме о поэте Алены ван дер Хорст жена Рыжего говорит:


«У нас было поколение охранников. Когда школу закончили, мы (с Борисом – прим. авт) поступили в институт, а большинство наших одноклассников, из параллельных классов… они пошли в охранники, водителями к этим браткам».

О том, что Рыжий никак не мог прижиться в той среде говорит и его друг Сергей Лузин, как раз выбравший в свое время путь поколения охранников:


«В интеллигентский круг он не вписывался. А у нас тоже внутренняя черта, за которую он не мог переступить. Не мог криминалом заниматься. Поэтому такой внутренний конфликт».


В том же стихотворении, что было приведено выше, есть слова следующего содержания:


Но где бы мне ни выпало остыть,

в Париже знойном, Лондоне промозглом,

мой жалкий прах советую зарыть

на безымянном кладбище свердловском.

Не в плане не лишенной красоты,

но вычурной и артистичной позы,

а потому что там мои кенты,

их профили на мраморе и розы.


Даже после смерти он желал оказаться в той среде, быть упокоенным на безвестном кладбище, лишь бы среди тех, кто не мог до конца признать его своим при жизни. Могила Рыжего выглядит скромнее, чем тех, кто похоронен с ним рядом. У него скромный надгробный камень с фотографией. Никаких стел, никаких огромных гранитных сооружений с изображением в полный рост. Именно с такими почестями хоронили бандитов в то время.


Но даже здесь между этими людьми видны большие различия. Во-первых, внешний вид могилы. Во-вторых, Рыжий пережил многих на относительно долгие годы. Там же лежат совсем молодые парни, погибшие, когда им едва стукнуло 20. Да и ушли они из жизни совсем иначе, чем поэт. В их глазах его смерть – признак слабости, как раз та самая «артистичная поза».


Кстати, насчет памятника. Интересный факт, который снова говорит нам о той двойственном восприятии мира, которое было свойственно Рыжему. Ведь памятник себе он мог получить еще при жизни. Его товарищи-поэты Олег Дозморов и Дмитрий Рябоконь пытались организовать местную ежегодную поэтическую премию, делать которую предполагалось совместно с директором фирмы «Мрамор», занимающуюся изготовлением надгробий. По условиям, победитель должен был получить памятник, установленный в городе, где на раскрытой книге было бы выведено его стихотворение. Первым кандидатом стал Рыжий, который благополучно от этой авантюры отказался, снова не желая ничем выделяться перед своими товарищами с Вторчермета. Боязнь не соответствовать прошла с ним с самого детства и до конца жизни. Повторюсь, он четко понимал свое отличие от тех кругов, где вращался. Понимал он и отличие от этих людей и своей семьи. В этом плане очень показателен эпизод из «Дневника»:


«Я был счастлив, но мысль, что мы настреляем меньше всех, меня немного огорчала. Недаром так ехидно вчера мужики смотрели на отца, когда он выпил стопку и сказал, что мы идем спать. Я очень огорчился, самое интересное, охотничьи байки, где и отец мог бы блеснуть, разве можно пропустить это? Может быть, думал я, отец мой не очень хороший охотник, и мне будет стыдно, когда мы приплывем пустыми. Возвращались мы под проливным дождем, я старательно вычерпывал воду из лодки какой-то посудиной, гром закладывал уши и молнии ослепляли, а отец смеялся, выслушав мои опасения по поводу как бы мы не оказались хуже всех».


Хотя памятник, думаю, он все-таки себе хотел. Тщеславие, свойственное любому поэту, не давало ему покоя. В «Сентиментальном путешествии на Вторчермет» он, остановившись у бывшего Дома Пионеров, говорит журналистам:


«Посмотрите. Все разрушено к чертовой матери. Ничего не осталось. А скоро этот дом вообще снесут. Непонятно, куда вешать мемориальную доску? Придется ставить памятник. Вот здесь. А это народные деньги. Опять народные деньги».


Совокупность всех этих факторов разрывала Рыжего изнутри. Справиться с ними самостоятельно он, как мы видим, не смог. Да и помочь ему, кажется, никто не был в силах. Всю свою жизнь он продолжал испытывать чувство вины, которое становилось сильнее, не давая ему нормально существовать. Если внимательно перечитать его стихотворения разных периодов, можно заметить, что мотивы смерти в его поэзии присутствовали всегда. Вокруг него буквально пачками умирали люди. А он продолжал жить. Хотя не раз и не два мог стать жертвой в очередной разборке, которые в Свердловске тогда происходили каждый день. Но оставался целым. И это тоже его угнетало. Он чувствовал свою вину перед теми, кто уже безвозвратно покинул этот мир. Ему, наверное, даже моментами было стыдно, что он живет, а не лежит в холодной земле. И в этом снова проявилось его какое-то особое положение. В какой-то мере он смирился с этим фактом, написав в 2000 году так:


Рубашка в клеточку, в полоску брючки –

со смертью-одноклассницей под ручку

по улице иду,

целуясь на ходу.


Смирение смирением, а чувство вины, выросшее из различия со своими горячо любимыми им друзьями, никуда не уходило. И конец, который он себе приготовил, наверное, и не мог быть другим с такой жизнью:


Погадай мне, цыганка, на медный грош,

растолкуй, отчего умру.

Отвечает цыганка, мол, ты умрешь,

не живут такие в миру.

Станет сын чужим и чужой жена,

отвернутся друзья-враги.

Что убьет тебя, молодой? Вина.

Но вину свою береги.

Перед кем вина? Перед тем, что жив.

И смеется, глядит в глаза.

И звучит с базара блатной мотив,

проясняются небеса.



***

Константин Иванович Жидов родился в 1996 году в Краснодаре. Студент 2-го курса магистратуры факультета журналистики Кубанского государственного университета.

© 2017-2019 "Родная Кубань" 

Все права на материалы, публикуемые в печатной и электронной версиях издания, принадлежат ГИК "Кубанские новости" и охраняются в соответствии с законодательством РФ, в том числе, Законом РФ «Об авторском праве и смежных правах». При любом использовании материалов сайта и печатного издания, ссылка обязательна.

Подписной индекс: 31899