• Родная Кубань

«ПОСЛЕДНЯЯ ПРАВОТА» НЕУСТРОЕННОГО МИРА

Беседу вел Юрий Козлов


Россия №13(123) 24-30 марта, 1993, рубрика ГУМАНИТАРНЫЙ ФАКУЛЬТЕТ


Нет необходимости представлять читающей публике Леонида Бородина, автора повестей «Правила игры», «Третья правда», многих рассказов и философских исследований. Он начал писать в конце шестидесятых, однако, сделавшись политзаключенным, лишился возможности публиковаться на родине. Книги Бородина выходили на Западе, где писатель был удостоен нескольких престижных литературных премий. Едва ли кто из писателей (кстати, Леонид Бородин был освобожден в 1987 году, то есть одним из последних узников, имевших сроки по «политическим» статьям) лучше «тянул» на роль «свадебного литгенерала от демократии». Но за шесть свободных лет писатель сделал все, чтобы разрушить этот стереотип. Находясь в оппозиции к нынешней власти, никоим образом не идеализирует эту самую оппозицию: «… имеются достаточные основания обозначить главное противоречие государственно-патриотического сознания как тенденцию к сползанию в систему социалистических координат. И это именно противоречие, а не характеристика явления <…> как действительное желание добра стране и народу – морален изначально, аксиоматически, чего, увы, не скажешь о социализме как системе ценностей и идеалов, противопоставленной религиозному мировоззрению по принципу «последней правоты» неустроенного мира». Человек, исповедующий собственные правила игры, в иных случаях приводящие его за колючую проволоку, в других – не позволяющие наслаждаться славой и заслуженным покоем после многих лет тюрем, лагерей, ссылок и преследований. Настоящая беседа – попытка определить правила игры, которым следует писатель и гражданин России Леонид Бородин.



От автора: Леонид Иванович, если бы вы в давние годы борьбы против тоталитарного режима могли предвидеть, что придет ему на смену, повлияло бы это на ваши тогдашние настроения?


Прежде всего определим, что есть борьба. По всей видимости, это система неких осознанных действий, определяемых четкими идеями, программными установками, дисциплиной ну и т.д. В моем случае ничего подобного не было. Скорее, уместнее говорить о противостоянии, вызванном моим несовпадением с параметрами существующего строя. Выпадение из строя, несоответствие ему. Это несоответствие вызвало противодействие государственных структур, что и определило мою дальнейшую жизнь. Главным, как я сейчас понимаю, для меня была не борьба как таковая, а попытка сохраниться в естественном, нравственном и духовном состоянии, которое почему-то не устраивало официальные власти, вызывало с их стороны достаточно активное противодействие. Что, конечно же, не могло не привести к конфликту с государством. Сознательные установки на борьбу с тоталитарном режимом не было. Само понятие тоталитаризма – понятие не политические, скорее эмоциональное, литературное. Было ощущение, что существующий строй не национален, что он фиксирует, насаждает чуждые народы по духу формы и принципы бытия, что он грозит различными формами катастроф, которые, конечно же, конкретно не могли быть предвидены. Думалось о пробуждении национального самосознания, о формировании, развитии, выколачивании права на существование национального мировоззрения. Грубо говоря, я хотел жить так, а государство хотело, чтобы я жил по-другому. Собственно, это очень близко к литературе. Сущность литературы – действие. Писатель пишет, потому что не может не писать. Проблема необходимости литературы, сродни проблеме противостояния действительности. Оценка того или иного литературного произведения, как и оценка того или иного противостояния, выявляется ретроспективно, по прошествии времени.


- В лагерях ва м довелось познакомитсья я людьми, которые так же как и вы противостояли режиму. Это были люди разных взглядов, разных устремлений, разных национальностей. В тогдашнем разбросе идей и мнений относительно средств и целей борьбы, предвидели ли вы грядущий развал страны, войны и беды, обрушившиеся на в общем-то невинных людей?


Я этого не предвидел. Проигрывались самые разные варианты развития событий, но никто не мог представить подобной прогрессии развала.


- Откуда, на ваш взгляд, происходит нынешняя неприязнь к России, как в среде бывших полит заключенных, так и ныне независимых государств? Да и в самой России немало людей, скажем так относящихся к «этой стране» с известным предубеждением.


К любому политическому движению, даже, как представляется большинству, движению на данный момент совершенно не перспективному, пристают люди, которые в силу самых различных обстоятельств – происхождение, воспитание личных качеств – стремятся реализовать в новой микросреде собственные амбиции. В начале диссидентского движения таких было мало. В основном они появились позже, когда диссидентство как таковое уже сформировалось. Многие открыто делали на этом карьеру, приобретали известность на западе, легко выезжали на постоянное жительство за границу, ну и т.д. Большей частью эти люди по тем или иным причинам тоже «выпали» из строя, из официальной идеологии. Вот только причины «выпадения» определялись не столько желанием помочь народу, сколько – себе. Нелюбовь к России этой категории людей совершенно объяснима и понятна. С другими сложнее. Главное преступление социалистической идеологии заключается в том, что она подавила естественный национально-государственный патриотизм, свойственный всем людям, народам всех стран, подменила его патриотизмом социальным, то есть преданностью не стране, не народу, а общественно-политическому строю. У нас возник новый тип патриота – социал-патриот. Когда наши социал-патриоты разочаровались в идее, в которую верили, за душой у них не оказалось ничего. Их нормальные человеческие инстинкты оказались до предела вычищенными официальной пропагандой. Ну а в пустоту, как известно, всегда вторгается ненависть. Отсюда ощущение собственного одиночества, восприятие себя как личности, противостоящей всему и вся. Отсюда экзистенциальная истерика современной интеллигентской мысли. Все эти причитания, что интеллигенция опять оказалась между молотом и наковальней, что никто ее не понимает, что она всегда страдает, власть ее давит, а народ – топчет, и т.д. Сегодня на экране телевизора можно увидеть сто процентные русские лица, изрыгающие такую ненависть к собственной стране, какую совершенно невозможно ожидать от человека любой другой национальности. При этом бьют себя в грудь: а что, мы, русские, имеем право!


- Если даже те, кто страдал от режима, не имели четких представлений как действовать, что надо предпринять – свалить строй или исправить его, - что же говорить о тех, кто начал изменения «сверху»? Как вам кажется, ведали ли они что творили?


Действительно, в стане оппозиции активно обсуждается концепция заговора. Я ее не исповедую. Концепция заговора – это скорее эмоциональный надрыв. Мы сейчас как-то забыли, как сами оценивали в начале 80-х положение в стране: экономика в тупике, товары никуда не годятся, за исключением, быть может, космической и военной техники, штаты всех без исключения предприятий раздуты, катастрофически истребляется природа, вспомним хотя бы проект поворота северных рек. В начале 80-х общество было уверенно в экономический и идеологической несостоятельности строя. Сейчас мы об этом не вспоминаем. Почему? Потому что сейчас значительно тяжелее. Не исключено, что это понимали и наверху. Еще в 60-х годах предпринимались попытки реформировать систему. Тогда сработал инстинкт самосохранения. Поняли: уберешь кирпичик – разрушится здание. Этот инстинкт оказался притупленным у тех, кто начал в конце 80-х. У меня ощущение, что Горбачев до самого своего политического конца имел искреннее намерение модернизировать этот строй. Да что далеко ходить? Вот, цитирую: «Мне было сегодня особенно тяжело слушать от тех товарищей по партии, с которыми я работал два года, очень конкретную критику. Я бы сказал, что ничего опровергнуть из этого не могу. И не потому, что нужно бить себя в грудь, поскольку вы поняли, что я потерял как коммунист политическое лицо руководителя. Я очень виноват перед московской партийной организацией. Очень виноват лично перед М.С. Горбачевым, авторитет которого так высок в нашей организации, в нашей стране и во всем мире. И я как коммунист уверен, что московская организация едина с ЦК партии. Она очень уверенно шла, и пойдет за ЦК партии». Б.Н. Ельцин, конец 1986г. У меня нет оснований предполагать, что он в тот момент кривил душой. Нет оснований и считать, что был заговор с целью развала страны. Была попытка ее модернизации. Но люди за это взялись, я бы сказал, государственно не грамотные. Не ими вовсе и, возможно, даже не Гегелем давно исторически выверено, что, как бы государство ни было дурно и несовершенно, без него – еще хуже. Будучи на вершине пирамиды власти, они не понимали принципов устройства государства вообще и в особенности – социалистического государства. Это огромное государство было замешано на социальном цементе. Как только пошли трещины по социальному цементу – здание начало сыпаться.


- По статистике, более трети москвичей живет на грани нищеты. Только 7% могут похвастать относительно высокой зарплатой. Или лишь менее 1% могут жить ни в чем себе не отказывая. На лицо явное социальное унижение народа. Чем объясняются, на ваш взгляд, столь скромные успехи оппозиции, которая хочет побудить народ к действию, но встречает в ответ апатию и равнодушие?


Если говорить об экономических трудностях, то наш народ может выносить еще и большее. В памяти – война, разруха, да и позже – скажем в 50-е годы, жилось не сладко. Действительно, если бы подобное произошло в Англии или Франции, там бы все разнесли, никто бы там не потерпел таких «реформаторов». <…> В Германии, к примеру, когда-то считали: чья власть – тех и вера. Но малейшее покушение, допустим, на цеховые принципы, могло вызвать восстание. В России, видимо, не так. За 400 лет инквизиции в Европе было сожжено примерно 30 тысяч еретиков. В России только за 10 лет в 17-м веке сами себя сожгли 40 тысяч человек. Причем вопрос не стоял: католичество или православие, нет, сжигали себя из-за определенных моментов внутри православной веры! В чем же народ не уступит сейчас, если терпит не только совершенно ненормальное экономическое положение, но и развал государства как реальной конкретной структуры? Я, конечно, могу ошибиться, но мне кажется, что народ опамятуется, когда начнет сыпаться сама Россия. Вот тут может наступить предел. Экономические же эксперименты могут еще какое-то время продолжаться, и правительство не опасается народного гнева, потому что на уровне интуиции понимает: народ стерпит и не такие трудности. А оппозиция слаба, потому что даже здесь в Москве не видится альтернативной личности. Много партий, групп, центров, везде царит разнобой. Приезжаешь в провинцию – то же самое. Соберутся 10 человек, никак не могут договориться. Происходит необычное: не массы овладевает идеями лидеров, а лидеры проговаривают настроения масс. Причем на самом «массовом» уровне. О какой-либо серьезной концепции государственности, которая аккумулировала бы в себе и специфику времени, и исторический опыт, говорить не приходится. Противоположная же сторона строит свою пропаганду на элементарных понятиях, привлекательность которых для народа, в прочем, почти исчерпана. Возросшие до невообразимых размеров коррупция, взяточничество, воровство – свидетельства бездуховности именно правящего слоя – все прочнее цементируются в народном сознании с вековым идеалом российской интеллигенции – демократией. Демократия становится символом и синонимом разбоя и разлада.


- Леонид Иванович, как вы определяете свое место на достаточно растянутом и не сильно эшелонированном фронте оппозиции, в которую к тому же влились коммунисты?


Лично для меня ничего не изменилось с доперестроечных времен. Как прежде в самиздатовских журналах, так и сейчас я пытаюсь осмыслить два абсолютно самоценных и связанных между собой понятия: национальная религия и государственность. Никогда для меня не существовало проблемы: быть и ли не быть государству. С этой позиции я не сойду. Что же касается коммунистов, то им сейчас неуда податься кроме как в оппозицию. Коммунисты – это известно из истории – охотно вступали в разные блоки. Все зависит от того от какого именно наследства они сейчас отказываются? Четкого и крупного, расставляющего точки над «i» разговора на эту тему я что-то не припомню. Отказываются ли они от марксизма и вульгарного материализма, как они сегодня воспринимают леннинизм, каким им видится российское государство – ничего ведь определенного не сказано. Нам предлагается на слово поверить, что они за государственность, за восстановление союза. Так ведь и раньше были за государственность, что, в прочем, не мешало им кромсать народы и произвольно проводить государственные границы. У меня нет оснований считать, что коммунисты сейчас – это принципиально новая партия. Если они хотят быть партией социальной справедливости – ради бога. Какие бы ни был строй, всегда есть место для подобной партии. Другое дело, если они по прежнему претендуют на то, что их учение единственно верное и так далее. Тогда можно предположить, что придя к власти, они первым делом отринут от нее всех своих прежних союзников. Где когда и с кем коммунисты делились властью?


- За 6 лет вы опубликовали лишь 2 новые повести. Какое время в вашей жизни было самым подходящим для творчества? Надеетесь ли вы, что такое время вернется или наступит?


Я всегда писал мало. Меня долго не печатали. Вышел на свободу – сразу начали издавать. Я довольно активно писал, с 1978 по 1982 г., хотя это было далеко не самое лучшее время в моей жизни. Жил в Петушках, слонялся по Москве без работы. Я не знаю, какие именно обстоятельства помогают, а какие – мешают писателю писать. Сейчас, например, почти не пишу. Художественная литература требует некой отстраненности от конкретных событий. В противном случае это будет публицистика.


- Когда вы находились в заключении, на западе о вас помнили, требовали вашего освобождения, издавали, переводили, поддерживали морально и, вероятно, материально. Как изменилось к вам отношение на западе, после того, как здесь, в России, вы заняли определенную политическую, скажем так, не вполне близкую тем, кто определяет общественное мнение запада, позицию? Вас по прежнему переводят, выдвигают на премии?


Действительно, на момент 1987 г. среди полит заключенных я оказался единственным писателем. Еще в 1985-86 г.г. интерес к моей персоне проявил Пен-клуб. Существовали общие списки политзаключённых, в которых я также значился. Хочу сказать, что во всем этом была определенная конъюнктура. Потом, что такое в данном случае Запад? Это несколько малочисленных общественных организаций, типа Пен-клуба или Amnesty International, организаций достаточно закрытых, элитарных. Вообще всякая известность на Западе – вещь весьма относительная. Не думаю, что в Англии, где у меня вышло несколько книг, меня знает больше, чем 1 человек из 100 000. Другое дело, имена политически зафиксированные: Буковский, Синявский… Публикация за границей – во многом момент политической конъюнктуры. Меняется конъюнктура – меняется спрос. Тема диссидентства, лагерей похоже отработана. Умышленно сейчас ее реанимировать – по моему верх бесстыдства. Мы диссиденты знали на что шли, страдали осознанно. Сейчас в войнах, вооруженных конфликтах гибнут ни в чем неповинные люди. Мы в общем-то не голодали. Без крайней необходимости нас не били. У нас была крыша над головой. У многих людей – к примеру беженцев – сейчас этого нет. Наши диссидентские проблемы и идеологические разногласия сейчас просто смешны. Последняя моя заграничная публикация – книга ранних вещей – вышла в прошлом году в Германии.


- Леонид Иванович, все знают, что вы писатель, но мало кому известно, что вы серьезно занимались философией. Расскажите об этом периоде соей жизни.


После окончания института я сдал кандидатский минимум по истории философии, собирался писать диссертацию в Бердяеве. Подал реферат в ЛГУ, его одобрили, утвердили мне тему диссертации: «Неокантианские мотивы в творчестве Бердяева». Философией я увлекался лет в девятнадцать. Читал запоем Гегеля. Как многие молодые люди, пережил гегельянский период. Мне кажется, Гегель – вершина философской мысли. Позже, читая экзистенциалистов, я был поражен, что Гегель разбрасывал экзистенциальные идеи походя, как что-то несущественное. Они в сущности отрабатывали эти его идеи. Потом в моей жизни настал момент, когда я приобщился к христианству, православию, стал читать и перечитывать евангельские тексты. Я был поражен глубиной, многозначностью, прозрачностью этих текстов. Я понял: любого, даже самого могучего, такого, как, к примеру, Гегель, философа можно одолеть, постичь. Чтобы постичь тексты Евангелия – человеческой жизни не хватит. Религиозный смысл бытия неизменно выше любой, самой отточенной и блестящей философской системы.


- Было время, казалось, народ воспрянет, обратившись к Православию. Сейчас уже не кажется. Большее презрение к вечным христианским ценностям, чем сейчас в России, трудно вообразить. Причем в самых разных слоях общества. Провозглашаем одно – получаем диаметрально противоположное. Так и с Православием. Не кажется ли вам, что вместо веры мы пришли к полнейшему атеизму?


Не хочется скатываться на пророческие нотации, сегодня это почти что признак пошлости мышления. Но сказывается давняя привычка готовиться к худшему, хотя, как выясняется, неготовность к лучшему столь же чревата и опасна. Есть основания считать, что это количество растет, медленно, но растет, обратной тенденции нет. Другое дело, что в структурах общества возникают антихристианские, антиправославные течения, объединения, силы, непосредственно заинтересованные в продолжении распада. Думаю, так отрабатывается до своего логического конца атеистическая идея. Ведь в сущности прежняя атеистическая пропаганда работала против самой себя. Она была настолько тупа, неграмотна, что действовала только на самых примитивных людей, остальных же отталкивала от атеизма. Отход от атеизма и в то же время неспособность слиться с православием – вот то межеумье, в которое угодило общество. Сейчас свободу действовать получили и атеисты и верующие. Обе идеи имеют реальные шансы выявить себя во всей полноте. Естественно, легче и роще сделать это концепции отрицательной, разрушительной. Между прочим мы предвидели это еще в те годы, когда только зарождался так называемый национал-большевизм. Он ориентировался на доправославную, языческую Русь, всевозможные мифологические культуры, былины, фольклор. То есть предпринимались попытки создать религиозную традицию, не связанную с христианством. Мы относились к этому явлению с пониманием. Это был искренний, не содержащий в себе мерзостей морального плана порыв. Это была попытка атеистов, осознавших неполноценность своего атеистического бытия, как-то компенсировать его. Не победив свою антипатию к действительности сложным христианским положениям, они попробовали сформулировать в сознании нечто иное, что могло бы явиться трамплином для социального и культурного творчества. Эта тенденция жива и сегодня, и это, в общем-то, объяснимо. Другое дело, как использует открывшиеся возможности Церковь. Насколько верна ее нейтралистская, скажем так, позиция? У нашей Церкви, в отличие, от католиков и протестантов, не оказалось под рукой даже мало-мальски социальной доктрины, и она словно подсказывает политикам, что не прочь ограничиться ролью благословителя народных действ и хранителя системы обрядов и поверий, именно поверий, а не веры, ибо религия с неизбежностью вырождается в некую совокупность поверий, если не становится стержнем и цементом общества. С другой стороны, если Церковь чересчур активно участвует в политической жизни, она тут же начинает ломать безусловно верные догматы христианства, подделываться под неустойчивые, меняющиеся, как в калейдоскопе, ситуации в обществе. И все же хотелось бы от служителей Церкви большего, что ли, миссионерства. Настоятелям храмов, митрополитам, вероятно, имело бы смысл подумать над новыми формами общения с аудиторией.


- Зародившийся в средние века европейский капитализм имел мощное идеологическое обеспечение хотя бы в знаменитой доктрине Кальвина, что, мол, успех в делах есть принак милости Божьей. Первые капиталисты, как правило, протестанты – люди строжайшей нравственности, люди, ограничивающие собственные потребности до минимума во имя процветания своего – как им представлялось, угодного Боу – дела. Верите ли вы, что Россия удастсся построить полноценный, демократический капитализм? Что люди, предки которых вместе с православной верой воспринимали идеи нестяжательства, сумеют воспринять идеи потребления как главную ценность жизни?


Как мне представляется, правовая сторона капитализма совершенствовалась по мере развития производства. Безусловно, протестантская религия «смягчала» нравы, предписывая богатым жертвовать бедным и так далее. Параллельно – как правило, через механизмы государства – совершенствовалась и система, которую я бы назвал распределительной, суть которой в том, чтобы не было абсолютно нищих, несчастных, отверженных. Во всех процветающих странах существовало и существует достаточно жесткое государственное регулирование. Рука государства как бы отодвигает «законы рынка» в сторону и делает по-своему. Так в свое время Рузвельт покончил с Великой депрессией. Так, когда большинству населения это выгодно, промышленность в развитых странах национализируется или, напротив, денационализируется, богатые то прижимаются к налогами, то, напротив, им дают возможность развернуться. Государство активнейшим образом участвует в жизни общества, не позволяя рынку ввергнуть это самое общество в хаос. У нас – катаклизм. Эпоха социальной катастрофы. Какая логика в катастрофе? Только одна: если продолжающийся распад, усугубление страданий людей неким образом оценивается как положительное – в русле реформ – явление, то реакция, отвергающая этот процесс в целом, справедлива и моральна, ибо можно ли всерьез принимать объяснения «исполнителей» процесса, что, дескать, те, кто сейчас грабит страну, через некоторое время начнут делиться награбленным и всем начнут делиться награбленным и всем если не станет хорошо, то по крайней мере у всех будут равные шансы. Но если Россия устоит в главном – жестким, правовым или каким иным путем, - то почему бы нам чего-нибудь и не добиться? Что мы, не люди? России вполне по силам явиться перед миром в новом качестве. Здесь как раз я не пессимист. Другое дело, если мы на грани национальной катастрофы. Как исчезли Рим, Византия… Народы, к сожалению, не вечны. Уходят одни, приходят другие. Тогда, конечно… Но у меня есть ощущение, что история – это всегда актуализация желаний. Если я хочу, что бы Россия была, вы этого хотите, хотят третий и четвертый – она будет. Пусть патриотическое движение наивно, раздроблено, противоречиво, но оно существует. Как бы там ни было, но выковывается духовное, определенно духовное направление. Выдвинуты вполне конкретные, четкие лозунги. Даже в словах людей из другого лагеря все чаще слышится искренняя боль относительно нашего национального будущего. Я думаю, все будет нормально. Россия слишком молода, чтобы исчезнуть.


- Вы – главный редактор журнала «Москва». «Толстые» литературные журналы сейчас объявлены пережитком. При нынешних ценах на бумагу и издательские услуги делать полноценный журнал крайне сложно. Кого вы печатаете в своем журнале? Что, на ваш взгляд, «Москва» в жизни читающей публики? На чем, перефразируя Лютера, стоит редакция журнала?


Лично я стою на то же, на чем стоял и десять лет назад. Тогда точно так же казалось, что нет ни малейших шансов победить. Перед нами была стена. Точно такая же стена – на сей раз, в прочем, не идеологическая, а стена распада, хаоса, отчаяния – перед нами и сейчас. В детстве я был потрясен словами Овода, они вошли в мое сознание, как игла: «Клятвы – чепуха, не они связывают человека. Если вами овладела идея – это все!» Ну а если человек какое-то время верил в какую-то идею, а потом вдруг разуверился, что тогда? В «Оводе» речь идет об идее политической. Одна политическая идея обязательно предполагает другую, которая ей противостоит. В мире противостоящих идей жить легко. Я и мои друзья по направлению – Осипов, Огурцов – жили по принципу: неважно, что именно нам противостоит, не в той или иной идее дело. Мы не шли против власти. Власть догоняла нас и била сзади по голове. Мы не сражались с властью, мы несли свои представления внутрь общества. Был, был короткий всплеск национальной мысли и у нас в России, и мы имели реальный шанс сформировать в недрах русско-советской интеллигенции национально мыслящее ядро, тем более что к началу семидесятых навстречу друг другу шли два потока – официальный и подпольный, но, увы, потоки не встретились. «Официал» не рискнули своей официальностью, а потому единственная концепция посткоммунистического государственного строительства России под названием социал-христианства родилась в глубочайшем подполье и оказалась прочно захороненной в чекистских архивах. Она не получила ни должного осмысения современниками, ни развития, за что и расплачиваемся ныне обилием торопливых и страстных импровизаций. Если бы потоки встретились, мы бы на момент перестройки имели бы общественную силу, ориентированную на определенные положительные национальные и государственные ценности, и мы бы не проиграли так позорно то, что нами проиграно. В обществе не оказалось структур, способных сопротивляться распаду. Операция идет на обездвиженном организме. То, что мы наблюдаем в политике, - это не сопротивление. Это элементарный дележ власти. Или непринципиальные противоречия: один говорит – так кромсать! Другой – нет, так! Пока что они сами мешают друг другу, а не им мешает какая-то сила. Смысл существования журнала я понимаю как действие, нацеленное на воскрешение конкретных, позитивных идей, которые существовали вчера, существуют сегодня и будут существовать, даже если на Земле останутся пять или десять человек. За все свою историю человечество выстрадало несколько вечных принципов, которые присутствуют в мире совершенно независимо от того, живут ли люди нормальной жизнью или жизнь вокруг них стремительно, как сейчас вокруг нас, разрушается. Будет плохо с деньгами, останемся втроем, вдвоем, будем выпускать журнал самиздатом. Я не политик, у меня нет концепции спасения страны, поэтому я не читаю себя в праве выходить на трибуну, депутатствовать, драть глотку и тем самым самоутверждаться. Точно так же мне претит быть примкнувшим к той или иной силе. Я не экономист, но, мне кажется, нужна экономическая концепция, опирающаяся на традиционные, национальные представления о труде и капитале. В начале века в России были заложены основы эффективной национальной экономики. У меня нет знаний и опыта, потребных государственному деятелю. Поэтому я выбрал работу в журнале, который воздерживается от крайностей, всевозможных политических заявлений, разного рода альянсов и смыканий. Меня раздражает такие понятия, как «правизна», «левизна» или «центризм», потому что они все нравственности. Нужны ли толстые журналы? Потребность в них, безусловно, снижена. Сейчас растет поколение, которому они не нужны. Но еще живо поколение, которому – нужны. Недавно мы были в Оренбурге, за считанные часы распродали двести экземпляров. Было бы пятьсот – распродали бы пятьсот. Мы предоставляем страницы представителям разных организаций, партий, движений, любым политическим деятелям, которые проявляют хоть малейшую озабоченность положением в стране, желают добра России, радеют о становлении Российского государства, с уважением относятся к православной вере. Мы охотно отдаем свои страницы этим людям, не оглядываясь на то, что они говорили или писали вчера.

Просмотров: 19

© 2017-2019 "Родная Кубань" 

Все права на материалы, публикуемые в печатной и электронной версиях издания, принадлежат ГИК "Кубанские новости" и охраняются в соответствии с законодательством РФ, в том числе, Законом РФ «Об авторском праве и смежных правах». При любом использовании материалов сайта и печатного издания, ссылка обязательна.

Подписной индекс: 31899