• Александр КАЗИНЦЕВ

Сила земли


***

Удивительно пахнет дождем – воздух соткан из влаги и воли, жадно дышишь и веришь с трудом, что сугробы мы перебороли. А зима бесконечной была, опостылело это убранство – как посмертная маска бела затвердевшая корка пространства. Девять месяцев – гипсовый гнет, воздух в струнку, деревья ни шагу, и казалось, что кончится год и земля под снегами умрет, не всосав животворную влагу. А теперь – до ростка, до комка глинозема – все дышит весною, и течет, как ночная река, в отраженьях асфальт подо мною. И безумный, казенный, любимый город, вырванный из-подо льда, и машины, летящие мимо, одуревши, не зная куда, в гром, в жару, где сирени в пыли, – все омыто прозрачной водою, все омыто водой молодою, властным запахом мокрой земли. 1976 г.

***

Земля моя, моя родная,

в снегу, бетоне и стекле –

а все-таки такая земляная,

как и положено родной земле.

Все, что в тебя вминали сапогами,

что грейдера отвалами скребли,

открылось в нас, нет – больше – стало нами,

живою памятью земли.

Что ждало нас? Бредовая наука, ночной кошмар, облипший наяву, полупустых аудиторий скука, профессора со стажем ГПУ. По вечерам неряшливость прилавка, свет неживой струится со стены, в мясном отделе часовая давка – глаза опущены и скулы сведены. А слева за окрашенной решеткой в нетопленом отсеке угловом теснятся мужики за водкой и прячут шкалики за рукавом. Где родина, где купола златые, концерты, выставки, разъездов кутерьма? Продмага три ступеньки ледяные, над входом лампочка, на улице зима. Так как же эта черная громада – оранжевые окна в вышине – удерживается от распада, глядит хоккей из Ленинграда, когда гореть пристало ей в огне. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Но если кровь течет не как руда – твердея, каменея, пламенея, перегнаны сквозь сердце вместе с нею, встают в былом величье города. Тогда над деревцами, колеями, бетонными коробками жилья восходят храмы, блещут куполами, безгласыми гудят колоколами, и это – память, это кровь моя!

1979 г.

*** Ах, как весело ходят выродки, как уверенны и умны – пишут письма, приводят выкладки,

все им видно со стороны.

Только мертвые смотрят прямо – штабелями, к скелету скелет – горбунов прирожденных яма выпрямляла десятки лет. Правоведы, пророки свободы, вдохновенных безумцев синклит – на груди материнской породы каждый с почвой воистину слит. Под землей, повторяя размер красной карты СССР, черноземная толща жирна – распростерта родная страна. В терпеливом молчаньи своем думать выучился чернозем, но за годы над ним наросли два вершка бестолковой земли. Продираются корни насквозь – вниз, где тело страны разлеглось, вниз, где соки сохранены беспримерной богатой страны. По древесным артериям – ввысь, где вершины, шумя, раздались, где наплывы листвы вековой над снесенной, сожженной Москвой. Это музыка чернозема, слабый, ширящийся размах – не тревожьтесь, услышат дома накопившееся впотьмах. Это солью и болью знакомой распирает аорты раструб – не тревожьтесь, услышат дома шелестенье истлевших губ. С этим шумом не будет слада, этим листьям века шуметь. Тут особого слуха не надо, надо только сердце иметь, чтобы билось в горячем теле в лад с землею и с кровью в лад. Ищут выродки в ЦДЛе сердце – там не зарытый клад. Ищут делатели халтуры, прославители грязных дел. С кем вы, деятели культуры, инородцы из ЦДЛ?

1977 г.

СИЛА ЗЕМЛИ А сосны опускались из глубин холодного, надоблачного мира, из волокнистых кубов синевы, над кронами их смерзшейся в кристаллы. А мы лежали глубоко внизу, на мох вонючий положив пилотки. Нас привели с учений на обед за полчаса до срока. Так нас гнали, что даже капитан развеселился и раза два кричал нам: «Вспышка справа», – и мы в песок валились, животами прикрыв от мнимой бомбы автомат. Раз я упал и встать уже не мог. Остановилось время. Капитан с рукою поднятой, рта не закрывши, замер. И так стоял он в мареве сосновом, и сам он стал зеленый, как сосна. А я лежал, лицом в песок уткнувшись, и теплые фонтанчики песка из-под ноздрей вздымались. Муравьи цепочкою ползли через дорогу; рябила тень высоких лап сосновых, и в облаках стояла тишина. Лишь сердце в теле бешено стучало. Когда мы к кухне пришагали, роту, конечно, не пустили. Отвели в загон какой-то около забора, где десять сосен создавали тень. Команда: «Разойдись!» Мы повалились на жесткий мох, воняющий мочой. Я запрокинул голову, невольно мой взгляд пошел по медному стволу, уперся в крону, что врастала в небо, вмерзала в кубы жаркой синевы. И как-то я почувствовал спиною, как тянут соки жилистые корни не глубоко, тут рядом, подо мной, под взмокнувшей от пота гимнастеркой, под сбитыми ступнями без сапог. Я прислонился головой к стволу и ощутил, как под сосновой кожей струится кровь, смолистая, живая, питающая хвойную верхушку и солнечную синеву над ней.

Я ощутил, что становлюсь корою, спина к земле как будто приросла, и кровь моя мешается с сосновой, и по стволу, по тайным цепким жилам, стремительно восходит к синеве. Так вот оно, могучее движенье, тот первозданный творческий покой! И на себя я с высоты глядел – там тело опустевшее лежало на жестком мху, на прошлогодней хвое, меня наполнив силою земли.

1976 г.

СКАЗАНИЕ О КОЛОВРАТЕ

По утверждению историков, Коловрата не существовало.

Серебряной стала твоя голова, не пора ли тебе назад? Татарские кони не год и не два на этой земле стоят. Не третий год, не десятый год, столько стоят на ней, что, пузо похлопав, татарин зовет землю твою – своей. Давным-давно неврастеник Ингварь оплакал родные тела. В церкви великой черная гарь от стольких дождей сошла. Жители новенькой крепостцы сказать бы тебе не смогли, где удальцы, где резвецы рязанские полегли. Столько было удач и бед – работа, кровь, маята. Только вороны с выслугой лет помнят про те места. В каком же ты пропадал краю, за чей ты садился стол? А летописец в повесть свою с горя тебя приплел. Должен же кто-то, выхватив меч, доспехом дивно звеня, мурзу настичь, до седла рассечь и сбросить его с коня. Хватаясь за сердце, писал чернец, криком сводило рот… И он изверился наконец, что Коловрат придет. Вот на границе круглой земли выросло войско в теплой пыли. Перед конями простор луговой, черные вороны над головой. Луг загудел от тяжелых подков - рвется к Рязани отряд стариков. И, соразмерив конский наскок, дохпехом дивно звеня, Евпатий мурзу до седла рассек и сбросил его с коня. Чудною властью властны слова, кремня слова прочней. Эту землю не раз и не два считали враги своей. Но снова и снова от дальних могил, с неведомых берегов отряд Коловрата домой спешил мечами посечь врагов. Земля моя мне навек дана в память родных имен. А земля врага - это та страна, в которой истлеет он.

1977 г.

__________________________________________________________________________________

ОБ АВТОРЕ: Александр КАЗИНЦЕВ родился в 1953 году в Москве. Поэт,критик, один из лучших полити-ческих писателей современности.Заместитель главного редакторажурнала «Наш современник». Лау-реат литературных премий. Секре-тарь правления Союза писателейРоссии. Живет в Москве.

#Поэзия


Просмотров: 29

© 2017-2019 "Родная Кубань" 

Все права на материалы, публикуемые в печатной и электронной версиях издания, принадлежат ГИК "Кубанские новости" и охраняются в соответствии с законодательством РФ, в том числе, Законом РФ «Об авторском праве и смежных правах». При любом использовании материалов сайта и печатного издания, ссылка обязательна.

Подписной индекс: 31899