Ура! На море!

Папа весь вечер ходил по квартире с загадочным видом: многозначительно улыбался, чесал переносицу и время от времени странно похихикивал. Валя сразу поняла, что он приготовил сюрприз, и стала терпеливо ждать.

Когда Зайцевы собралась поужинать за столом и мама разложила по тарелкам макароны с гуляшом, папа громко, как ведущие с телевидения, объявил:

– Дети! У меня для вас известие!

– Валера! – шикнула на него мама. – Не смог до чая дотерпеть!

– Ага, Света, – улыбнулся папа. – Не смог. Как тут утерпишь? Дети, мы с мамой приготовили вам подарок. И не простой, а самый-самый замечательный!

– Плейстейшен? – радостно предположил Костя.

– Аквариум?! – всплеснула руками Валя.

– Нет! – ликовал папа. – Лучше!

Костя сник, а Валя не сдавалась:

– Два аквариума? В одном рыбки, а во втором черепашка?

– Нет, нет и нет. Но не расстраивайтесь, – глядя на нахмурившихся детей, папа решил не затягивать с интригой. – Мы с мамой хорошо подумали и решили, что этим летом мы все вместе отправимся в путешестви...

Десятки, сотни, а может, и тысячи лет в дали дальние торопится речка Говоруха. Словно по крутой лестнице стекает. Полотно — перекаты, полотно — ступени, и снова ровное полотно, потом опять зашумела на перекатах, а тут попала в тесные берега и взревела, заторопилась, стараясь вырваться из каменного плена. Вырвалась и постепенно успокаивается, чтобы потом опять взбунтоваться. Характер своенравный у реки. Пройдут дожди в верховьях — она вздувается, вскипает, а вырвется на равнину, успокаивается и несёт воды в дали неизвестные. Серьёзная речка, кто с ней незнаком. Но для Семёныча она говорливая, своя. И будет речка бормотать и нашёптывать, пока он ловит пескаришек да плотвичек. А бывает, путники с ночевьём останавливаются, тогда всю ночь речка шепчет и убаюкивает всех, кто оказался на берегу.

Уже много лет прошло с тех пор, когда Владимир Семёныч впервые приехал сюда. По нраву пришлись ему эти места. Каждый раз, когда выпадало свободное время, он торопился на берег. Приезжал, чтобы посидеть...

                                 

Сердце суесловием томимо,

                                  Но слова придуманы не мною...      

                                  Отчего ты, жизнь, не пантомима?

                                  Почему ты не кино немое?!    

                                                       А....

ТОТ ДЕНЬ

Иногда я пытаюсь вспомнить первые прикосновения к миру, вспомнить с надеждой, что может возвратить меня в наивную пору удивлений, восторга и первой любви, вернуть то, что позднее – зрелым человеком, никогда не испытывал так чисто и пронзительно.

С каких лет я помню себя? И где это было? На Урале, в Оренбургской степи?

Когда я спрашивал об этом отца и мать, они не могли точно восстановить в памяти подробности давнего моего детства.

Так или иначе много лет спустя я понял, что пойманное и как бы остановленное сознанием мгновение сверкнувшего настроения – это чудотворное соприкосновение мига прошлого с настоящим, утраченного с вечным, детского со взрослым, подобно тому, как соединяются золотые сны с явью. Однако, может быть, первые ощущения – толчок крови предков во мне, моих прапрадедов, голос крови, вернувшей меня на сотни лет назад, во времена какого-то переселения, когда над степями носился по ночам дикий, разбойничий ветер, исхлестывая травы под сизым лунным светом, и скрип множе...

I

Город погружался в предновогоднюю суету. Дома́ через полуоткрытые форточки, на окнах которых мороз заштриховал загадочные фигуры,  тоненькими струйками цедили во дворы цитрусовый аромат. В маленьких теплых пекарнях умелые руки хлебников колдовали над последними в году партиями мучных кирпичиков, лепёшек и булочек с корицей. Всякого прохожего обязательно манили волнующие запахи свежей выпечки. Проходили мужчины в пальто с кейсами, женщины с маленькими терьерами, разодетыми в зимние мини-костюмчики – все они чувствовали в воздухе нотки корицы.

Обнесенные мокрым снегом фонарные столбы, городские колонки, людские следы на тротуарах и маленькие птичьи галочки, сосульки, висящие на черных линиях, – всё предвкушало атмосферу предстоящего новогоднего волшебства. Снег, не прекращаясь ни на минуту, валил и валил. К вечеру на площади появлялись одинокие старушки с зонтами, продрогшая, но веселая ребятня, гуляющая с самого утра. Иногда слепленный ком, предназначавшийся товарищу, попадал в случайно...

наблюдение

Глянешь порой на девушку: хорошенькая, ухоженная, одета стильно. Куколка! Я не мужчина, но и моим глазам приятно. До тех пор, пока красавица не откроет рот. Или еще не начнет как-нибудь проявлять свою… назовем это «индивидуальность».

На прошлых выходных ехала в электричке. Ко мне подсела парочка: такая вот куколка и ее друг.

– Тут свободно?

– Конечно, садитесь, – закивала я.

Приятные соседи!

На первый взгляд, как оказалось.

Куколка сражу же таким то-о-оненьким капри-и-изным голоском приказала спутнику:

– Повесь мою куртку!

Речь ее сопровождалась смачным «плям-плям» – жвачка.

Затем куколка решила привести себя в порядок. Закинула ногу на ногу, достала салфетку, протерла ботинки. Протягивает грязную салфетку другу:

– Засунь за сиденье. Туда, поглубже.

Я кинула на молодого человека тяжелый взгляд: «Только попробуй». Он смутился.

– Я лучше это… на остановке выйду, в урну брошу.

– Да ну, ходить еще будешь. Не тупи! Засунь!

– Потом, потом… Я подержу пока.

– Ты че такой правильный?

Куколка гневно з...

Дети и война – нет более ужасного сближения
противоположных вещей на свете

А. Т. Твардовский

Шурка в детском саду

Любила ли Шурка ходить в детский сад? Да, очень любила. Когда мама впервые привела её туда, а потом пришла забирать, Шурка разревелась, вцепилась в воспитательницу – и ни в какую! Хоть что делай! Еле утащили её домой.

Теперь Шурка была уже в старшей группе, без памяти любила свою воспитательницу (вообще-то их было две, но одна вскоре уволилась) и имела кучу друзей, самыми верными из которых были Валерка и Андрюшка.

– Нет, вы послушайте только, Елена Алексеевна, вы только послушайте, что произошло! У меня чуть инфаркт не случился! И всё из-за поведения вашей Саши!

– Александра, ты что это?

– А что?

– Вот и я спрашиваю: что?

– Мама, мы просто играли…

– Они, понимаете ли, просто играли! – снова возбуждённо заговорила воспитательница.

– Да! В путешественников!

– А вчера вы играли в дикарей. Чуть детский сад не спалили! Перемазались все, как чушки, полчаса потом вас отмывали! И как ещё не...

В окно бился снег.


Его подсвечивал фонарь у подъезда. Белые в рыжину хлопья беспорядочно метались. Близкие. Чужие.


Если открыть окно… Впрочем, даже не открывая, можно было услышать низкий монотонный гул. Это выл ветер. Тонули ли в нём далёкие отзвуки марша или не звучали уже вовсе, – этого было не разобрать. Казалось, будто стихия тоже решила сыграть правителю заупокойную.


Она молча вглядывалась в ночную улицу. На стекле маячило смутное очертание лица, но этим можно было пренебречь. Там, снаружи, свет выхватывал часть дороги перед подъездом – гладкую белую ленту. В такую погоду все сидят по домам.

В дверь постучали.

Она неспешно обернулась.

Тихонько так постучали. И сразу замолкли. Потом снова.

Должностные лица стучат по-другому. Она подошла к двери.
– Кто там?
– Это Зенкин, – донеслось с той стороны. – Женя Зенкин.

Она отворила.

На пороге действительно стоял Евгений Зенкин. Раскрасневшийся, усыпанный снегом, он тяжело дышал и шморгал носом.
– Привет.
– Ты не занята? – голос его звучал сипло...

***
На перекрестье двух воздушных потоков − свирепых сибирских и пыльных азиатских, под столкновеньями высоких дымящихся вихрей − студеных и горячих, посредине кулундинской степи жил незнакомый поселок. Лишь на исходе лета ветры тут опадали ненадолго − прижимались к земле, словно устав от буйства, напоминало о котором только слабое дуновение, пробегавшее изредка по траве. И поселок млел теперь, он блаженствовал под сентябрьским слабым солнцем в редком для этих краев затишье. И холодная небесная синева казалась безмятежной, безбрежной и такой невозмутимой, будто краткое верховое безветрие было вечным. А желтые крупные дыни, разлегшиеся по огородам, сияли вокруг кирпичных домов неистово и нежно. И золотой свет исходил от них ввысь, как от многих спелых лун. И земной их свет был ярче верхнего, небесного – он был теплее, ласковее солнечного.


Невеселая молодая Жена стояла в этом поселке, в сильном дынном сиянье и в свете неяркого спокойного солнца. Она грустила перед домом, покинутом прежни...

Если бы птицам присваивали воинские чины, то этому гусю следовало бы дать адмирала. Все у него было адмиральское: и выправка, и походка, и тон, каким он разговаривал с прочими деревенскими гусями.

Ходил он важно, обдумывая каждый шаг. Прежде чем переставить лапу, гусь поднимал ее к белоснежному кителю, собирал перепонки, подобно тому как складывают веер, и, подержав этак некоторое время, неторопливо опускал лапу в грязь. Так он ухитрялся проходить по самой хлюпкой, растележенной дороге, не замарав ни единого перышка.

Этот гусь никогда не бежал, даже если за ним припустит собака. Он всегда высоко и неподвижно держал длинную шею, будто нес на голове стакан воды.

Собственно, головы у него, казалось, и не было. Вместо нее прямо к шее был прикреплен огромный, цвета апельсиновой корки клюв с какой-то не то шишкой, не то рогом на переносье. Больше всего эта шишка походила на кокарду.

Когда гусь на отмели поднимался в полный рост и размахивал упругими полутораметровыми крыльями, на воде пробегала...

Когда тётя Тагуи, которую вслед за мужем-украинцем все звали Тася, из статной красавицы окончательно превратилась в сгорбленную старушку, её всё ещё можно было узнать по глазам. В них давно не осталось опасного огня, притушенного царственно спокойной линией бровей, да и брови с годами обернулись реденькими кустиками, а губы потеряли лукавый изгиб. Однако если тётя Тася, опираясь на палочку, выбиралась во двор – благо квартира была на первом этаже – и по причине близорукости истово вглядывалась в каждого встречного, то глаза её, по-прежнему золотисто-карие, хотя уже с белками в красную сеточку, всё ещё излучали знакомое сияние. Это сияние, да ещё пряная армянск­ая мелодия голоса со знакомым: «Здравствуй! Ну как поживаешь?» – моментально взрывали всю мою взрослость и с треском ломали целые десятилетия.

И сразу вокруг душистым ковром расстилалась трава, по краям двора кудрявились виноградом две беседки, где можно «постучать» в домино, а между ними – скамейки, чтоб посудачить «за политику»...

I

Жизнь художника Николая Прилепкина приближалась к сорокалетию, и едва ли её можно было назвать удачной. В выставках не участвовал, шедевров не написал, и даже на Арбате его мрачные сюрреалистические полотна продавались из рук вон плохо. Хотя дипломную работу выпускника художественного училища некогда отметили и преподаватели, и маститые живописцы. Было в ней не только что-то исконно русское – коринско-васильевское, – но и свое – прилепкинское, модерновое. Авангард есть признак общественной и личностной усталости, но когда он накладывается на традиционную школу, получается неплохо. Так, во всяком случае, говорили стоящие возле картины старшие коллеги.

Однако, почувствовав вкус свободы, Коля пустился во все тяжкие, отдав предпочтение вечному спутнику художников – зеленому змию. Недельные попойки в мастерских собратьев по кисти, хмурые похмельные рассветы, дрожащие руки – всё это не способствовало творческому росту и, естественно, материальному благополучию.

Нельзя сказать, что такая жизнь...

Танька была нагулянной. Об этом ей регулярно сообщала бабушка. Так и говорила: «Чего от тебя ждать-то, от нагулянной?». После чего непременно уходила в размышления о Танькиных родителях: «Нет бы на кого сто̀ящего запала (это про Катерину, мать Танькину), а то сама пустоголовая, он (отец то бишь) – ни кожи, ни рожи, вот и выродили детушку». Танька к бабушкиным речам привыкла, хотя иногда ей хотелось узнать что-нибудь еще про своих родителей.

Анна Егоровна, так звали Танькину бабушку, всю жизнь проработала телятницей в совхозе, за что имела удостоверение «Ветеран труда», поздравительную открытку ко Дню работника сельского хозяйства и мучительный артрит, скрючивший почти все суставы ее некогда могучего организма. Однако характер у этой старушки был тот еще: с надуманного ее не своротить, а вот за обиду можно было понаслушаться.

Катерина была ее единственной дочерью. Отца она никогда не знала, ибо молодой муж Анны Егоровны был убит упавшей сосной на делянке через три месяца после свадьбы. Ма...

…Во времена, когда я еще ходила пешком под стол, в доме нашем нередко собиралось много гостей. Среди них всегда особо привечались жители Загарья, родной бабушкиной деревни, что в восьми километрах от нашей. Собираясь по вечерам вокруг пузатого самовара, вспоминали они былое, вновь и вновь перебирая «всяко ранешное». В их излюбленных былях передо мной, будто наяву, оживали картины, на которых взлетали колодезные журавли над плетеными изгородями, щеголяли узорными ставнями высокие дома-пятистенки, звенели юными голосами широкие улицы. Мне доводилось бывать в их деревне, но не было там ни высоких домов, ни глубоких колодцев – лишь пара осевших по самые окна изб да трава по пояс… Сегодня, вглядываясь в родные просторы, я понимаю, что и мои внуки наверняка с недоверием будут слушать мои рассказы.

Числится пока наше Горбачево населенным пунктом. Стоят как-то старые избы, живут еще в некоторых прежние соседи, но нет уже той деревни, в которой я выросла и бегала по проселку в ситцевом платьице....

Наверное, мне было шесть лет, потому что помню, что в школу еще не ходил и был очень вольным человеком, то есть мог целыми днями мотаться по поселку и за поселок, у речки или около леса – в лес не разрешалось. Послушным ребенком я не был, но был трусоватым, а думали, что послушный, потому не убегаю в лес и не теряюсь, как другие мальчишки...

Зато у речки, и в речке на песочной мели, и в камышах у деревянного моста, и под мостом, где часто отлеживались на камнях речные змейки – их не боялся, – там в хорошую погоду мог проторчать с утра до вечера, не вспомнив про обед. На берегу, что не спускался к воде, а просто уходил под нее будто бы вовсе без всякого наклона, на прибрежном лугу цвели желтые цветочки, несчитанное множество желтых цветочков – издалека весь берег до самой воды виделся желтым, – цветки назывались лютиками, и до известного времени ничего необычного в их названии мне не слышалось, потому что еще раньше, чем в шесть лет, знал, что если корова нажрется лютиков, то запросто по...

Please reload

© 2017-2019 "Родная Кубань" 

Все права на материалы, публикуемые в печатной и электронной версиях издания, принадлежат ГИК "Кубанские новости" и охраняются в соответствии с законодательством РФ, в том числе, Законом РФ «Об авторском праве и смежных правах». При любом использовании материалов сайта и печатного издания, ссылка обязательна.

Подписной индекс: 31899