Теперь - всё чисто

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Стихи выдавливать по капле,

как кровь из пальца в полусне

и время изводить пока пле-

врит не смоет по весне –

 

о том ли в горле пело утро,

когда, гадая по руке,

я светлые черты маршрута

проглядывала вдалеке,

 

и выбегала на дорогу,

и чувствовала, как легко

мои босые ноги могут –

и по камням, и над рекой...

 

О, сколько было этих вёсен,

пока затягивало в дым,

где в обмороке зимних сосен

мои закутало следы.

 

И кажется: зима навеки

и в горле блеск ее блесны,

и льдинки падают на веки,

и капают под веки сны...

 

И слышно, когда всё стихает,

как снега сонного бруски

шипят и тают под стихами,

накапавшими из руки.

 

***

Как мало стен в однушке для двоих!

Захочешь быть хоть сколько-то поэтом,

Закроешься, зачнешь тоскливый стих,

Заходишь ты – за ручкой, за советом –

 

на пять минут. Проходит два часа.

Тебе звонят, ты куришь на балконе...

И света вечереет полоса,

и щёки упираются в ладони.

 

Квартплата, власть, фейсбук, электорат,

культура, самиздат, литература...

И сам ты собеседнику не рад,

и падает окурок на окурок.

 

А я уже пролезла две стены,

я съела все конфеты из коробки,

но никакие буквы не видны

на ровно сложенной бумажной стопке.

 

И никакие не видны стихи

в ближайшем будущем, как равно и в далёком,

и нужно рыбу чистить для ухи...

 

И нет смешнее в мире чепухи,

чем навалять любимому с намёком

вот эти стихотворные штрихи.

 

***

Что-то немощно стало дышать,

расшатались качели строки...

Отойду, чтобы вам не мешать,

похожу у весенней реки.

 

Безо всякой печали, легко,

не жалея о годе былом

совершается ледоход –

всё, что крепло и вызрело льдом

 

превращается в мягкость воды,

забывает углов остриё,

умирает обмылком седым

и стихи, умирая, поёт.

 

Вы учили не звать и не греть,

представляться гранитом руки –

и на том вам спасибо, но впредь

я учиться хочу у реки.

 

Я кусок огрубевшего льда

из продрогшей груди извлеку

и волне молчаливой отдам,

и сама за волной побегу.

 

Далеко, далеко, далеко

разольётся больная шуга

молодою весёлой рекой –

я её заведу под рукав,

 

через горло и грудь пропущу.

Я была слюдяною скалой,

а теперь, улыбаясь, плещусь

рядом с вашей сухою толпой.

 

Бейте смело ногами в меня!

Собирайте в усталой горсти.

В каждой капле весенней звеня,

я спою вам на память стихи.

 

***

Куда пойти из дома сонного

за дорогими разговорами?

Гудит пространство заоконное

словами вздорными, раздорными.

 

Зайдешь в какую-нибудь комнату,

робея дружбы и поэзии,

а попадёшь в кружочек сомкнутый,

где все о памятниках грезят.

 

Я тоже, в общем, из беспамятных,

но помню слово изначальное,

и я прошу: поставьте памятник

моим родителям печальным.

 

Не провели, но время сделали

из собственной горячей крови,

и ничего они не ведали

на свете, кроме глаз коровьих.

 

И ничего они не видели,

а только маялись, работали,

а мира солнечные жители

на их плечах толклись обутыми.

 

И всё держалось, да и держится,

пока на кухне ранним утром

фиалки розовые нежатся –

на подоконнике протертом.

 

Фиалки розовые, синие –

согреты маминой рукою,

а папы руки парусиновые

растили нежностью другою.

 

Не жизни ярким победителям

и не поэтам этим скверным,

прошу, а памятник родителям

поставьте в Первомайском сквере.

 

***

Над городом – пасхальный перезвон.

У мамы всё готово для обеда,

и я, поднявшись в полдень, к маме еду

и на ходу застёгиваю сон.

 

Во сне весна и верба за окном,

и на губах победная молитва –

окончена очередная битва,

и поле брани в холоде стальном,

 

и я как будто ангел в поле том.

Чернеют лица павших в лунном свете

косыми ранами, и раны эти

я исцеляю огненным крестом.

 

И тот, кто был посланником небес,

и кто на бой из под земли поднялся –

все, оживая, я могу поклясться,

поют один куплет: Христос воскрес!

 

Христос воскрес, оплатим за проезд!

Автобус. День. Расстегиваю куртку.

Громоподобный праздничный кондуктор

в конец салона сквозь толпу пролез.

 

Возьми, кондуктор, деньги и оставь

меня с моими ласковыми снами,

нас всех когда-то дерево познаний

стреножило и выбросило в явь –

 

с тех пор мы любим спать и сочинять,

и на застольях поднимать бокалы...

Верни, кондуктор, сдачу, что упала,

и расцветёт с тобою благодать.

 

Скандал. Автобус. Выбираюсь вон.

Обед. Диван. Усталость. Телевизор.

Любовью беспредельною пронизан –

над миром всем – пасхальный перезвон.

 

***

Возможно, ваш компьютер заражён,

возможно, завтра будет непогода,

возможно, режет кухонным ножом

сосед за стенкой ручки у комода.

 

Возможно, я сказала не про то,

возможно, ты подумал не об этом...

Висит в шкафу осеннее пальто,

а я его сносила этим летом, –

 

всё невпопад, и в спину отдаёт

грудная боль, а думалось: едва ли

сегодня будет дождь. И крепнет лёд

забытой в морозилке «Цинандали».

 

Но будем завершать. Возможно, ты,

возможно, я, возможно, мы, возможно...

Лежат на клумбе мёртвые цветы,

задетые рукой неосторожной.

 

***

У Рябова настроен «Телеграм»,

а дух расстроен.

Я Рябову свой лёгкий дух отдам

и в сердце встрою.

 

Задышит Рябов часто и светло,

и скажет: «Криста!

Я видел, как сквозь тусклое стекло,

теперь – всё чисто».

 

 

__________________________________________

Родилась в Новосибирске в 1984 году. Публиковалась в журналах «Сибирские огни», «Наш современник», «Огни Кузбасса», «Алтай», «После 12», «Ликбез» и других СМИ. Работает в журнале «Сибирские огни». Член Союза писателей России. Живёт в Новосибирске.

 

 

Share on Facebook
Share on Twitter
Please reload

© 2017-2019 "Родная Кубань" 

Все права на материалы, публикуемые в печатной и электронной версиях издания, принадлежат ГИК "Кубанские новости" и охраняются в соответствии с законодательством РФ, в том числе, Законом РФ «Об авторском праве и смежных правах». При любом использовании материалов сайта и печатного издания, ссылка обязательна.

Подписной индекс: 31899