Нас было трое: Семья, Литература и Родина

Самостоятельность мысли всегда являлась одной из наиболее необходимых черт для человека, в особенности, если он критик. Сейчас, когда «все всё знают», подразумевая под знаниями непереваренный «конденсат» размышлений из Интернета и телевидения, человек попросту глушит свою мысль субъективными оценками журналистов и критиков, которые так и стремятся подать бедному зрителю или читателю тарелку переваренной информации, сдобренной «правыми» или «левыми» суждениями. И, как показывает практика, большая часть из нас погрязает в этом информационном шуме, не в силах отвести разнополярные чужие мнения от своего собственного. Поэтому жизненно необходимо говорить то, что думаешь, а не слушать нашептывания с разных полюсов.

 

Человек, о котором пойдет речь в этой статье, обладает той самой самостоятельностью мысли. Он воспринимает профессию критика как «писателя, который пишет о других писателях». В своих статьях он не подавляет мысль и не навязывает своих суждений о литераторах, а плавно ведет читателя от факта к факту, в мельчайших подробностях описывая их жизнь и то, что эти люди дали человечеству. Он не любит, когда его зовут критиком или литературоведом, хотя, по сути, как раз-таки ими и является. Его творческий путь накрепко связан с трагической судьбой своей семьи. Он – это Игорь Петрович Золотусский.

 

Короткая представленческая ремарка: Игорь Петрович Золотусский – российский историк литературы, писатель, литературный критик, родился в 1930 году в Москве.

 

Отец – Петр Аронович Золотусский. Еврей, член коммунистической партии, имел высшее военное и политическое образование, знал пять языков, работал в советской разведке. В 1937 году – репрессирован на 8 лет за «шпионаж».

 

Мама – Янина Яновна Золотусская. Из крестьянской семьи, работала медсестрой, любила литературу. С малых лет приучала к чтению и маленького Игоря. Она пересказывала сыну «Алые паруса» Грина, читала «Аленький цветочек» Аксакова, «Историю о сером гризли» Сэтон-Томпсона, «Гоголя в жизни» Вересовой, «Тараканище» Чуковского, «Войну и мир» Толстого – эти и многие другие книги, по словам самого Золотусского, оказали самое большое влияние на его характер и жизнь. В 1941 году Янина Золотусская была репрессирована за «антисоветские действия».

 

Для того, чтобы понять, как формировался творческий путь критика, следует внимательно проследить его дальнейшую судьбу. После ареста матери, 11–летний Игорь попадает в детскую тюрьму, приемник-распределитель ГУЛАГа НКВД, который размещался в стенах Даниловского монастыря, где когда-то был похоронен Гоголь, который в будущем сильно повлияет на мировоззрение Золотусского и принесет ему титул человека, который заново открыл «повелителя мертвых душ».

 

В августе 1941 года Золотусского направляют в детский дом, который через пару месяцев эвакуировался в Курганскую область. Критик вспоминает: «Там за любое несогласие и малейший проступок нас много и жестко били. Били не только старшие мальчишки, но и воспитатели: сапогами и поленом по спине; сажали в карцер. Голодный мальчишка, бывало, украдёт морковку – перед ним ставили кадку с огурцами и заставляли есть! Пока ребёнка не начнёт выворачивать. Я до сих пор не простил им этого! <…> Однажды я и трое моих одноклассников сбежали. Мне было тринадцать лет. Мы бежали на родину, в Москву».

 

Намного позже он в книге «Нас было трое» напишет: «Тогда (в 1945 году – прим.) я хотел быть одним из людей криминального мира. То есть жить свободно, весело и позволять себе и красть, и обманывать, но этого не случилось. Отец меня вытащил оттуда, заставил учиться».

 

Конечно же, после всего, что пережил Золотусский можно было легко пойти совсем по другому, не самому достойному пути, но благодаря отцу, Игорь Петрович стал тем, кем мы его знаем – литератором и критиком.

 

Началом творческого пути Золотусского можно обозначить 1957 год, когда публикуется его первая статья «О взыскательности». В этот период будущий критик работает корреспондентом в разных местных молодежных газетах, лишь изредка публикуя литературно-критические статьи. Решительным стал 1961 год. В Переделкино проходил семинар литературных критиков, на котором Золотусского заметил Корней Иванович Чуковский. Он по достоинству оценил статью «Рапира Гамлета»: «Ваше дело – литература, – бросайте всё остальное!» В этой статье Игорь Петрович осуждал уже известных молодых прозаиков того времени: Аксёнова, Конецкого и др.

 

Будучи в прошлом учителем литературы, Золотусский не раз отмечал, что в эпоху советского «канцеляризма» школьникам необходимо знать тех, кто отстаивает в своих произведениях честь исконно русского языка – Абрамова, Можаева, Белова, Распутина, Шукшина. Именно они, по его мнению, являются истинными носителями живого крестьянского наречия, который постепенно уходит из нашей жизни. «Литература, – говорит он, – ни в коем случае не должна состоять из языковых штампов, которые просто-напросто убивают язык и лишают его красок и исторической красоты».

 

Еще Корней Чуковский в книге «Живой как жизнь» писал о том, что канцелярит – хворь, которая «создана за тем, чтобы прикрывать наплевательское отношение к судьбам людей и вещей… В том-то и заключается прямая задача бюрократического казенного слога – утопить живое дело в пустословии. Все эти закругленные фразы отлично баюкают совесть».

 

Золотусский не раз критиковал литературоведов за использование канцеляризмов и не раз осуждал тех же Аксёнова и Ерофеева за мат и уличный язык в их произведениях, справедливо считая, что это оскудняет и обесценивает русский слог. И я вполне соглашусь с его мнением. Ведь сколько бы ни было полемики об использовании жаргона в нашей литературе, сколько бы господин Райкин ни отстаивал использование мата, эти вещи действительно уменьшают ценность текста. Литература – это не сборник матерщины, литература – совокупность того, что происходит в стране, того, что волнует современного читателя. В книге должен быть смысл, назидание для человека, посыл автора. И если он (автор) обрамляет этот смысл слоем мата и уличного языка, как это делает в своих книгах, например, Сергей Минаев, то уж простите, но читатель пройдет мимо того, что вы хотели донести.  

 

Отдельного внимания стоит размышление критика о понятии свободы. В статьях и интервью Золотусский не раз приводил цитату из «Легенды о Великом Инквизиторе» Достоевского: «Людям не нужна свобода». Что подразумевается под словом «свобода», спрашивает автор? Ведь если подумать, то свобода и религия не совместимы, семья и свобода тоже не совместимы. Каждому человеку требуется самостоятельно контролировать себя. На что Золотусский и говорит: «Есть разные понимания свободы. И есть такое понимание, что свобода – это самоограничение. Это власть человека над собой! Высшая любовь к самому себе, на мой взгляд, это, когда человек сам может себя урезонить».

 

Снова соглашусь с его определением. Ведь многие люди – в нашем случае писатели/критики – под свободой подразумевают возможность писать что угодно и о чем угодно, в результате чего сейчас, в 21 веке, у нас с литературой, мягко говоря, бедственное положение. Удаются разве что фантастика и книги по психологии, да и то не все. Вспомним 19 век – цензура была в расцвете, а какое выпущено качество книг? Сейчас же – пиши, о чем угодно, но увы, пропал тот протест, на который бы откликнулись современные писатели.  Сам же Золотусский говорит о современной российской литературе так: «В классической литературе 19 века я чувствую себя как в море. Когда я читаю, то, что нам присылают на «Толстовскую премию» (И.З. – один из членов жюри – прим.), я ощущаю себя в луже».

 

После 60-х годов Золотусский полностью погружается в 19 век и пишет книгу о Гоголе.  

«Гоголь притягивал меня неодолимо, как черная звезда — летчиков в одном американском фильме. Его портреты висели в моей комнате. Меня ревновали к нему мама и жена. Потом все, что я написал, я выбросил. Я потонул в этом океане фактов, о которых раньше не знал. Я написал пятнадцать листов, и все это оказалось детским лепетом, самой настоящей графоманией. Это была болезнь, но счастливая болезнь. Настоящий роман с Гоголем. Гоголь подвел меня к тому взгляду на жизнь, которого я и сейчас придерживаюсь».

 

Интерес к Гоголю у Золотуского появился не на пустом месте. Изначально его заинтересовал чарующий гоголевский стиль. Критик пытался понять его формирование, как на него повлиял Гофман. Затем на это место встала более интересная задача – изучить историю души от Никоши, «Гоголька» до Николая Васильевича Гоголя. В течение 10 лет Игорь Золотусский искал и перерабатывал информацию, работал в архивах, читал журналы того времени, побывал на родине писателя. В 1978 книга была готова, а через год издана и включена в серию «Жизнь Замечательных Людей», редактором которой в то время был Юрий Селезнев. Он яростно боролся за то, чтобы книга вышла исходном варианте. Однако еще на стадии редактуры директор издательства В. Десятерик потребовал закончить биографию Гоголя жизнеутверждающей цитатой из Ленина, выбросить все о Церкви, о вере Гоголя в Бога и сократить текст на двести страниц – разумеется, это было невозможно. Выбрось Золотусский это всё – не осталось бы ничего и от «Гоголя». Судьбу же огромного многолетнего труда решил секретарь правления Союза писателей Г. М. Марков. «Он прочитал книгу, она ему понравилась, и его звонок решил судьбу книги», – вспоминает Игорь Золотусский.

 

В отличие от многих биографически работ критиков, «Гоголь» носит не только сухие информационные факты – Игорь Петрович сумел передать ощущение рассказа, который идет непосредственно от повествователя, как будто бы свидетеля событий. Главное, он сумел показать, что «...сам Гоголь был иным, вовсе не тем, за кого его принимали и читатель, и зритель, и... Пушкин».  

 

Игорь Золотусский стал первым критиком, который положительно отозвался о «Выбранных местах». Приблизившись к пониманию мира писателя, он отметил, что в то время Гоголь был единственным, кто отважился опубликовать книгу-истину, которая открывала для каждого читателя душу автора. Если сравнить ее (книгу) с «Дневником писателя» Достоевского, то последний «не решился» поступить так же как Гоголь. Его книга больше повернута к публике, нежели к автору.

 

В своем труде Золотусский встал на защиту писателя, опровергнув мнения психиатров, в том числе и Д.Е. Мелехова о том, что Гоголь был психически нездоров. «Как человек нервный и чувствительный, Гоголь был подвержен депрессиям. Катастрофические события конца его жизни были обусловлены многими причинами: писанием второго тома, который давался очень трудно (писатель его несколько раз сжигал), неудачной поездкой в Иерусалим, неудачным сватовством. Но психической болезни не было».

 

Не было и той самой «простуды», от которой якобы умер Гоголь. «Врачи, не понимая причины его болезни и ища ее в теле, старались лечить тело. При этом они насиловали его тело, обижая душу этим насилием, этим вмешательством в таинство ухода. То был уход, а не самоубийство, уход сознательный, бесповоротный, как уход Пульхерии Ивановны, Афанасия Ивановича, понявших, что их время истекло. Жить, чтобы просто жить, чтобы повторяться, чтоб тянуть дни и ожидать старости, он не мог. Жить и не писать (а писать он был более не в силах), жить и стоять на месте значило для него при жизни стать мертвецом».

 

 Значительная часть этого труда посвящена истории создания и анализу произведений Гоголя, поскольку невозможно рассказывать о писателе в отдельно от его произведений. В книге он цитирует не только письма самого Гоголя, но и письма его соседей. С подачи Золотусского в истории писателя появляются новые подробности, они приобретают новый ракурс и глубину, вызывая у читателя естественную потребность вернуться снова к известному «неизвестному» Гоголю.

 

Также мне показался интересным посыл Игоря Золотусского в последних строках книги:

Квартальный надзиратель Протопопов вынимал из шкафа вещи и указывал: «Шуба енотовая, крытая черным сукном, старая, довольно ношеная, два старых суконных сертука черного сукна, один из них фасоном пальто, черное люстриновое пальто старое, пикеневое старое пальто белого цвета, одно парусинное пальто старое...» Он останавливался, переводил дух и продолжал: «Одни панталоны трековые мраморного цвета, трое старых парусинных панталон», — квартальный при этом все время заглядывал в лежащую перед ним на столе опись, — «пять старых бархатных жилетов разных цветов... одна старая полотняная простыня, три старых холстинных простыни, семь шерстяных старых фуфаек, три пары нитяных и три шерстяных старых носков, три полотняных носовых старых платков...»

 

Все имущество писателя, которого знали и которому подражали во всем мире как при его жизни, так и после, было оценено в 43 рубля 88 копеек. Старые вещи, никакой роскоши при большой известности.  Многие писатели, причем известные, часто жили на грани нищеты, как это было в случае с Гоголем. Но Золотусский показывает читателю: богатство человека не в деньгах, а в том, ЧТО и СКОЛЬКО он сделал для своей литературы, своего народа и не только своего.

 

Одновременно книга является косвенным, но прекрасным упреком нашим современным писателям. Гоголь сжигал, восемь (!) раз переписывал рукописи, чтобы отточить и усовершенствовать свой слог и подачу героев. Сейчас большинство книг наших современных «писателей», кажется, даже и одну правку не проходило.

 

В 90-х годах Игорь Золотусский уходит из критики. «Критику перестали читать. Писать для двух-трех приятелей мне неинтересно. По-моему, критика, как и литература, должна быть обращена ко всем. А сейчас Немзер читает Басинского, Басинский – Немзера, вот и вся критика». Точнее и не скажешь. Какая может быть критика, если нет литературы, которую стоило бы обсуждать? Для критики нужен размах, нужна мысль, загадка, которая не лежала бы на поверхности, а заставляла читателей возвращаться к книге. Мы (я имею ввиду тех, кто читает, конечно же) с удовольствием перечитываем Пушкина, Лермонтова, Достоевского, Толстого, и это только короткий список из 19 века, а ведь есть же и 20-й с Чеховым, Булгаковым, Ильфом и Петровым, Беляевым – я уже не говорю о крестьянской прозе и прозе 40-летних. Произведение должно быть глобальное, злободневное. Когда в последний раз вы читали что-то подобное от современных авторов? Я не имею ввиду монографии. Литературная критика, скажем честно, в данный момент переживает застой и людям требуется глобальное потрясение, которое смогло бы взбудоражить умы.

 

В заключении мне бы хотелось уделить внимание еще одной книге, наиболее близкой для Игоря Золотусского, – «Нас было трое», написанной в 2010 году. Андрей Евтушенко, друг критика и издатель книги пишет: «Роман-документ Золотусского может быть определен и как роман-биография, и не автобиография, но именно биография — биография отца и биография эпохи».

 

Именно на примере конкретной семьи мы можем понять, что происходило с семьями и детьми. Многие критики и журналисты в том числе Д. Быков и В. Познер любят обсуждать и осуждать Сталина, его репрессии и погубленные «миллионы». Да, возможно, погибших и есть миллионы, но официальные документы никуда не делись. В постановлении секретарю ЦК КПСС тов. Хрущеву Н.С. заявлено, что с 1921 по 1957 осуждено, ориентировочно, 2,9 миллиона человек и расстреляно 799 455 человек. Цифры совсем не маленькие, но это не «миллионы». Можно назвать Сталина кровавым диктатором, но нужно иметь в виду и то, что если бы в тот период времени не было такого твердого и решительного на крайние меры человека, то наша страна вряд ли бы сохранилась такой, какая она есть сейчас. И я ни в коей мере не оправдываю товарища Джугашвили за сделанное. Как бы бесчеловечно это ни звучало, но в то время так «надо было».

 

Семья Игоря Золотусского, к счастью, осталась цела. Отца пытали, пытаясь выбить показания против товарищей, пытались внушить, что он иностранный шпион, но ни показаний, ни признаний не выбили. «Издевательски звучит приговор Особого совещания, вынесенный отцу 3 апреля 1939 года. В постановлении о заключении его в исправительно-трудовой лагерь сроком на восемь лет сказано: “За шпионаж”. Жаль, что не разъяснено, в пользу какой державы осуществлялся этот шпионаж. А то получалось, что отца осудили за службу собственному отечеству».

 

Но А. Евтушенко ошибся, не только отец и Игорь Золотусские являются главными героями книги, но и его мать – Янина Золотусская. Она не отказалась от фамилии мужа, не давала против него показаний, не писала доносов на тех, кто писал доносы на нее. После выхода из тюрьмы (она также была репрессирована в 1941 году), на просьбу сына рассказать, что произошло с ней в тюрьме, мать отказалась.

«Ни отец, ни мать не настроили меня против людей, против моей Родины, что дороже всего. Перенесши всё это, они этого не сделали, хотя, казалось бы, имели право, потому что наша семья действительно была растоптана».

 

Но несмотря на, то, что произошло с семьей, Золотусский с благодарностью относится ко всему, считает, что это сформировало его характер и принципы. Он пишет не только о своей семье, но и о народе – о трех медсестрах, обогревших их, 13-летних детдомовцев, в поезде, когда они бежали из Сибири в Москву, о Михаиле Черненко, который возродил его любовь к литературе и добился того, чтобы сын «врагов народа» смог получить серебряную медаль:

«Когда, сбежав из детдома (на дворе стоял март, и в Сибири была зима), мы меняли поезда, кто помогал нам? Добрые люди, мой народ. Я вспоминаю тех, кто выручал, кормил, делился последним, согревая озябшие души теплом сердца. А тепло сердца греет сильнее огня или теплой шинели — это я усвоил на всю жизнь».

 

Эта книга не наполнена проклятьями в адрес власти, Сталина. Здесь говорится о семье, о народе, о формировании личности. И последняя фраза тому подтверждение: «Это несчастье бросило меня в самую глубину нашей страны. Я жил в Москве, отец мой был генералом. Я ничего не видел, я не знал, в какой стране я живу. А тут я оказался среди самых простых людей. Я работал в колхозе, научился сажать картошку. Никакое испытание не казалось мне тяжелым, потому что я видел, что так живет наш народ, который часто дарил нам и еду (когда мы бежали из Сибири в Москву), и обогревал нас… Я наконец узнал, что такое моя страна и что такое «народ». Мой народ. До этого я не осознавал и не думал об этом. Если бы этого не случилось, я бы, наверное, стал другим. У меня бы рука не поднялась писать книги, что-то внушать людям хорошее, если бы я не видел этого в жизни».

Share on Facebook
Share on Twitter
Please reload

НЕИСПОНИМЫЕ ЖЕЛАНИЯ

Я хотел бы жить по совести,

Пребывая, не шутя,

В состояньи невесомости

Собственной, ну как дитя.

Чтоб с...

ШТАНЫ

Немец уже захватил полстраны.

По радио сводок сор.

А мама мне зашивает штаны,

Разодранные о забор.

Наши в Берлине. Ма...

Хрущёвский блочный новодел,
Предновогодьем расцветая,
Огней гирляндами зардел
И светом фар машинной стаи.

Втроём за дру...

Please reload

© 2017-2019 "Родная Кубань" 

Все права на материалы, публикуемые в печатной и электронной версиях издания, принадлежат ГИК "Кубанские новости" и охраняются в соответствии с законодательством РФ, в том числе, Законом РФ «Об авторском праве и смежных правах». При любом использовании материалов сайта и печатного издания, ссылка обязательна.

Подписной индекс: 31899