Первый вечер

 Когда однажды я оказался в городе, где прошли мои студенческие годы, я вдруг особенно явно осознал, как изменился за это время. Прошло всего несколько лет с тех пор, как я окончил институт. Все осталось прежним и в студгородке, и в учебных корпусах: где-то шел ремонт, вдоль почерневших тропинок лежали длинные железные пруты. Но я-то был уже другим, и студенческая жизнь казалась мне теперь лишь забытым сном, отчего-то некстати всплывшем в памяти.

 

Я вошел в институтскую читалку, огромную комнату с ровными рядами столов, за которыми вразнобой сидели студенты, готовясь к занятиям, и пристроился на свободное место в углу. Мне нужно было провести здесь три-четыре часа до встречи со старым приятелем, жившим неподалеку, но заняться было нечем, и это бессильное бездействие, необходимость просто сидеть и ничего не делать тяготили меня.

 

Неожиданно кто-то окликнул меня, и я увидел перед собой девушку, лет восемнадцати, с веселым хвостиком собранных назад волос. Ее учебники были разложены на одном из передних рядов, но, заметив меня, она, видимо, подошла ближе и теперь неловко переминалась с ноги на ногу. Я вспомнил ее – она училась в моей школе, но гораздо младше, а год назад мы даже встречались с ней у моей бывшей учительницы, и я, кажется, рассказывал об институте и как лучше готовиться к вступительным экзаменам.

 

Я так долго и пристально смотрел в ее лицо, что девушка смутилась.

 

– Даша? – спросил я, наконец, и она торопливо закивала, радуясь, что я помню, как ее зовут.

 

Я заговорил с ней, и мне было приятно наблюдать, как она отвечает, немного смущаясь и морща лоб. Я спрашивал самые простые вещи: к какому предмету она сейчас готовится, как ей живется в общежитии, но в то же время был уверен, что все, что я спрашиваю, хорошо, и что мне не нужно волноваться, как она воспримет мои слова. Мне нравилось, что я старше, и потому все, что я делаю, выходит просто и одновременно весомо.

 

Даша же любые слова принимала всерьез. И, как делают в таких случаях хорошие и внутренне тревожные девушки, сразу же стала рассказывать о себе так много, что могло показаться, что она говорит обо всем, о чем думает. И только внимательно присмотревшись, можно было понять, что эта открытость от неуверенности и сильного стеснения, будто в каждый момент она боялась совершить что-то предосудительное, а за словами пыталась спрятаться. Впрочем, мне показалось, что я смогу вывести ее из этого состояния, и мне стало легко с ней.

 

– Ну как, трудно учиться? – спросил я, лукаво улыбаясь, и мы рассмеялись, потому что оба знали ответ.

 

Мы пошли пить кофе в буфет, а потом я подсел к ней и стал помогать делать задание по математике, с удовольствием отмечая про себя, что еще что-то помню из программы первого курса. Иногда мы отвлекались, и тогда я рассказывал забавные случаи из студенческой жизни. Даша слушала меня и смеялась, а я чувствовал какое-то теплое расположение к ней, как если бы она была младшей сестрой моего лучшего друга. Наверно оттого, что мы родились в одном городе, и у нас оказалось много общих воспоминаний, а еще оттого, что я знал ее теперешнюю жизнь с бесконечной учебой, ночными посиделками в читалке общежития, тяжелыми сессиями. Да и просто приятно было смотреть в это миловидное лицо с трогательным прищуром.

 

Когда мы вышли на улицу, уже стемнело. В воздухе чувствовалась едва ощутимая радостная легкость, какая бывает, когда сделал все, что нужно, а у тебя есть еще лишние пятнадцать-двадцать минут. И ты можешь идти, сколь угодно медленно, чувствуя, как льются эти минуты, но тебе до них нет дела. Я уже думал о чем-то другом – о встрече со старым приятелем, который ждал меня сейчас, и о том, что мне нужно было с ним обсудить. Так хорошо и быстро прошли эти три часа, которые должны были оказаться скучными и тягостными.

 

Я вдохнул. Хотелось напоследок поговорить о чем-нибудь приятном.

 

– Зайдешь? – спросила вдруг Даша неожиданно слабым, срывающимся голосом.

 

Я повернулся к ней и удивился тому, что она вся словно уменьшилась.

– У меня есть пирожки, правда, позавчерашние…

 

Некоторое время мы еще шли молча. Ее обессиленная улыбка, этот дрожащий голос и распахнутые глаза, которыми она смотрела на меня, – все это было таким явным, что я удивился, как же мог не замечать этого раньше. Меня сковало боязливое желание не отвечать ничего или пошутить, но не касаться чужого чувства. Я все ждал, что она сейчас заговорит о чем-нибудь веселом, и тогда мы пойдем дальше, как ни в чем не бывало, но Даша все так же потеряно молчала, глядя под ноги. Мы уже приближались к перекрестку, где должны были попрощаться, а я чувствовал, что теперь уже нельзя просто сказать, что я тороплюсь или еще что-нибудь в этом роде, нельзя оставить ее одну с этим тоненьким «Зайдешь?»

 

– Ты в четвертом общежитии живешь? – спросил я раздраженно.

– Да, – тихо ответила она и опять опустила глаза.

Мы остановились, как бы завязнув в странном неловком молчании.

– Что ж, и чаем напоишь? – выговорил я вдруг едко, удивляясь своему неожиданно развязному тону.

 

Но она как будто не заметила моей грубости, торопливо закивала и слабенько улыбнулась. И эта ее навязчивая покорность вдруг так рассердила меня, что захотелось сделать что-нибудь злое, совсем уж грубое, и тогда я легонько приобнял ее, будто желая довести до предела, заставить хоть немного сопротивляться мне. Но Даша только сильнее оробела, и мы зашагали дальше, оба чувствуя неестественность этого ненужного обнимания. А уже через минуту я поспешно убрал руку с ее плеча, злясь уже не только на нее, но и на себя.

 

Прошли под фонарем, свернули на тропинку и двинулись между двумя огромными тополями прямо к крыльцу общежития.

 

– Помню, мы здесь натягивали канат и прыгали… дураки были, – заметил я небрежно.

– Да? Здорово! – оживилась она, сглатывая комок в горле.

 

Я украдкой взглянул на нее и заметил, как на мочке уха блеснула крошечная сережка. «Может, она влюблена в меня еще со школы», – подумал то ли с досадой, то ли с удовольствием, и опять отвернулся.

 

В лифте ехали молча, чувствуя неловкую близость другого человека. Вышли на восьмом этаже. На площадке перед лифтом было по-обычному накурено и грязно – все как и несколько лет назад. Даша торопливо прошла вперед, звякнула ключом и распахнула передо мной дверь в комнату.

 

– Проходи.

 

Я с опаской шагнул в темноту, стараясь случайно не налететь на что-нибудь, но уже через секунду Даша включила свет, и я смог оглядеться. Внутри оказалось неожиданно уютно: в маленькой комнатке с двумя кроватями и большим платяным шкафом повсюду висели яркие картиночки, под потолком лениво перекатывались два огромных желтых шарика, а в пузатой трехлитровой банке на подоконнике стояли розы. Я ревниво взглянул на них, и мне отчего-то не понравились и эти цветы, и веселые шарики.

 

– Еще с восьмого марта осталось, – пояснила Даша легко и естественно, не думая. Щелкнула кнопкой электрического чайника, а потом торопливо принялась доставать из холодильника укутанный полотенцем поднос, но пирожки стали выскакивать из подноса, и тогда она отчаянно присела на корточки, чтобы те падали ей на колени, но они все равно скользили мимо. Я засмеялся ее неловкости, подбежал, начал помогать, а она вдруг тоже рассмеялась сама над собой. И мгновенно стало как-то спокойно, исчезла острота – мы снова стали равны, так что теперь я уже ни за что не решился бы приобнять ее.

 

Когда мы собрали пирожки, Даша принялась заваривать чай, а я медленно подошел к окну. Там, внизу, раскинулись знакомые мне здания, горевшие ровными рядами одинаковых окон. Моя старая жизнь текла за этими окнами, совсем не замечая меня и не останавливаясь ни на секунду оттого, что я уже не живу ею.

 

Я поглядывал на часы и ждал, что сейчас позвонит телефон, и я скажу Даше, что мне нужно идти. Мне не очень хотелось покидать эту теплую комнату, отказываться от чая и пирожков. Но в тоже время я знал, что вполне смогу справиться с этим необычным порывом.

 

В этот момент действительно раздался звонок. Я взял трубку и услышал на том конце знакомый виноватый голос. А потом с каждым словом моего старого друга мне становилось все веселее.

 

– Вот, моя встреча отменилась, и у меня теперь свободный вечер, – сказал я и понял, что мне приятно сообщить ей об этом.

 

– А ты? Ты так и не рассказал, чем занимаешься ты? – спрашивала Даша через полчаса, когда мы шли по освещенной редкими фонарями дорожке от студгородка в сторону дачного поселка. Это было лучшее место для прогулок в этой части города, и мы оба это знали, так что свернули сюда, даже не сговариваясь.

 

Даша говорила порывисто и много, ей как будто не жаль было расставаться со словами – они были важны для нее, но не сокровенны. Мысли выплескивались и исчезали. Мне было интересно и спокойно идти рядом, не столько вслушиваясь в то, что она говорила, сколько наблюдая за порывистыми движениями. Но сейчас я не знал, что ответить на ее неожиданный вопрос. Рассказывать про работу и вообще про свою жизнь я почему-то не мог. Ведь если бы я вдруг заговорил сейчас о чем-то серьезном, мне пришлось бы посмотреть на все ее теперешние мечты и надежды как бы сверху, вынести им свой взрослый и окончательный приговор, а я не хотел этого.

 

– Рисую иногда, – сказал я и увидел, как обрадовалась Даша, может, еще и оттого, что это как будто сближало нас с ней, с ее романтическими мечтами и надеждами. Но я сразу же перевел разговор на воспоминания о школе, не желая рассуждать о том, в чем не разбираюсь. И мы еще какое-то время беззаботно болтали об учителях и общих знакомых – тема, на которую можно было говорить вечно.

 

– Кажется, так давно это было, – сказала Даша взволнованно, а я по-доброму усмехнулся этим словам, потому что давно это было у меня, а не у нее.

 

Мы шли вперед, а дорожка становилась все уже. Где-то совсем рядом, за маленькими одноэтажными домиками, загрохотала электричка – черный густой воздух вокруг задрожал от ее близкого движения. Дорожка заворачивала налево, к станции, а справа виднелись уродливые, но таинственные очертания незаконченной стройки. Я вспомнил, как раньше мы с друзьями часто забирались на нее и по юношеской глупости лазали по балкам.

 

– Знаешь, я всегда хотела сходить туда, – неожиданно сказала Даша, будто слыша мои мысли, – но почему-то откладывала... страшновато...

 

Я невольно улыбнулся этому совпадению и легкости, с которой я сейчас мог совершить любой, даже совсем несерьезный поступок.

 

– Так давай пойдем, – предложил, лукаво следя за ее реакцией – не испугается ли, и заметил, как удивленно загорелись ее глаза:

 

– Сейчас, в темноте?

 

Я взял ее за руку и настойчиво потянул вперед. А Даша еще секунду машинально сопротивлялась, но потом уступила и доверчиво пошла рядом. Шагнули на траву, так что весенняя сырость пугливо захлюпала под ногами. А когда вышли за бледный полукруг последнего фонаря, я подумал, что она сейчас очень хочет попросить вернуться, но отчаянно сдерживается, и довольно усмехнулся этой вероятной храбрости.

 

Подошли к зданию, юркнули в небольшой проем в стене. Я включил маленький фонарик на мобильном телефоне, но все равно двигался почти на ощупь, а потом оборачивался и помогал Даше пройти то или иное место. На лестнице стало легче, и только иногда еще путь преграждали большие тяжелые плиты.

 

Наконец поднялись на крышу и остановились в нескольких метрах от края. Там, внизу, виднелся студгородок, а от него в черный прогал леса уходила тоненькая цепочка железной дороги, чтобы потом, почти у самого горизонта, влиться в светящийся тысячами огней город. Вокруг было совершенно темно, а там, вдали, будто разгорался огромный костер. Я осторожно взглянул на Дашу – она почти не двигалась, иногда только глубоко вдыхая, будто желая вобрать в себя всю эту красоту.

 

– Как хорошо... – удивленно прошептала она, но не смела шагнуть ближе.

Несколько минут мы еще разглядывали открывшуюся картину, переговаривались, показывали друг другу что-то. Но потом вдруг замолчали, и тогда темнота надвинулась отовсюду, а мне почему-то стало тревожно оттого, что мы стоим здесь, отделенные от всего мира толщей черного воздуха. Будто и не существовало вокруг никаких людей, кроме нас. Даша тоже почувствовала что-то и осторожно, почти незаметно, дотронулась пальцами до рукава моей куртки. И тогда я на секунду испугался, точно ли смогу вывести ее отсюда, не случится ли чего-то непредвиденного в темноте.

 

Ходил сквозь нас злющий весенний ветер, и я понимал, что ей холодно и что я мог бы сейчас обнять ее, заслонив собой и от этого ветра, и от темноты, и мне так сладко стало от одной только мысли об этом. И хотя я понимал, что это даже не влюбленность, а только опьянение от возможной взаимности, мне так удивительно и приятно было, что вот сейчас вот так просто, от одного моего случайного движения, мы могли бы стать друг для друга особенными людьми. Но уже через минуту ко мне вернулось прежнее самообладание, и тогда я подумал, что ни за что на свете не совершу сейчас какого-нибудь глупого необдуманного поступка, который дал бы ей ненужную надежду. Потому что если я скажу сейчас что-то нежное или обниму ее, то будто тяжелая плита упадет на нас, и разом все станет сложным и неправильным.

 

– Кажется, ты замерзла, пойдем, – сказал я, стараясь, чтобы это получилось спокойно и хладнокровно.

 

Даша осторожно кивнула и как будто даже обрадовалась чему-то.

 

Потом мы стояли на платформе, прощаясь, а из темноты гулко приближалась электричка. Даша напряженно смотрела на меня, я осторожно пожимал ей руку. Она не спросила ни моего телефона, ни когда мы встретимся, будто все понимала. А я благодарен был ей за это самообладание и за то, что мы попрощались легко и весело. Но когда электричка тронулась, я вдруг представил, что она пойдет сейчас по тропинке от станции до общежития, в той же темноте, в которой мы стояли с ней, но теперь уже одна, и мне неожиданно стало тревожно за нее. Мимо проносились поля, дома, дороги, я смотрел в окно и с удивлением прислушивался к себе. Но тогда мне еще казалось, что это только рябь на поверхности души, вызванная ярким впечатлением, которая завтра пройдет сама собой.

 

И откуда же было мне в ту минуту знать, что теперь никогда уже не забыть мне этого сильного переживания другого человека рядом, сладкого замирания от его чувства к тебе, тревоги за него. И уж никак не предвидеть мне было, что после этого случайного вечера моя жизнь уже не сможет остаться прежней...
__________________________________________________________________________________
ОБ АВТОРЕ: Андрей ТИМОФЕЕВ - писатель, литературный критик, член Совета по критике при Союзе писателей России. Родился в 1985 году в городе Салават республики Башкортостан. Окончил Московский физико- технический институт и Литературный институт им. А. М. Горького (семинар М. П. Лобанова). Публиковался в журналах «Наш современник», «Новый мир», «Октябрь», «Роман-газета» и др. Лауреат премии им. И. А. Гончарова в номинации «Ученики Гончарова» (2013), ежегодной премии журнала «Наш современник» (2014), премии «В поисках правды и справедливости» (2015). Живет в Москве.

Share on Facebook
Share on Twitter
Please reload

НЕИСПОНИМЫЕ ЖЕЛАНИЯ

Я хотел бы жить по совести,

Пребывая, не шутя,

В состояньи невесомости

Собственной, ну как дитя.

Чтоб с...

ШТАНЫ

Немец уже захватил полстраны.

По радио сводок сор.

А мама мне зашивает штаны,

Разодранные о забор.

Наши в Берлине. Ма...

Хрущёвский блочный новодел,
Предновогодьем расцветая,
Огней гирляндами зардел
И светом фар машинной стаи.

Втроём за дру...

Please reload

© 2017-2019 "Родная Кубань" 

Все права на материалы, публикуемые в печатной и электронной версиях издания, принадлежат ГИК "Кубанские новости" и охраняются в соответствии с законодательством РФ, в том числе, Законом РФ «Об авторском праве и смежных правах». При любом использовании материалов сайта и печатного издания, ссылка обязательна.

Подписной индекс: 31899