Благодарная

Дожди накрыли нас неожиданно. В один из дней заморосило, заполосило, залило. Помню, Олег говорил, что больше всего он боится умереть в дождливый день. Мы лежали в палате с наглухо закрытыми окнами и вдыхали запах больничного корпуса. Мой сосед читал свежий выпуск газеты и хмыкал. Кажется, именно тогда мы были живее всех живых: лежали друг против друга на больничных койках и обсуждали мир снаружи.

 

Знаете, что я вам скажу – болезнь сближает больше любого общего счастья. Мы тут все братья, сестры… были. Олег держал мои холодные пальцы в своей ладони, и она была невесома как перышко. Простыни, простыни, белые… Жарко, жарко, снимите!

 

Белые накрахмаленные простыни. До сих пор летят они у меня перед глазами. Летят, как журавли. Как бесконечная венчальная вуаль, как похоронный саван. Навсегда вошли они, эти простыни, в мое сознание как символ чистоты и смерти. Как исход в извечной борьбе, как окончание бесконечной для кого-то ночи, за которой неминуемо придет новый день. И ветер надует «парашютиков» и листьев на наши кровати. На свежую, пахнущую порошком, только что застеленную опустевшую койку.

 

Какой же Олег худенький, как восковая куколка. И ребра выступают из-под рубашки. Мальчишечка мой, светловолосый. Кап-кап. У него сегодня пошла горлом кровь. Он совсем обессилел от болезни. Скулы как утесы вырисовались. Дышит так тяжело. Вдохнет, а я сижу, жду, когда выдохнет. И точно час жду. А он как ухнет, засвистит. И тут же закашляется. За плечи возьму его, а он выскальзывает.

 

***

В среду вышло солнце, и нам разрешили выйти во двор. Пошли втроем – я, Майя и Олег. Одетые, как на Северном полюсе, но все равно довольные возможностью оставить палату хотя бы на полчаса. Листья уже начали падать и покрыли тонкой коркой дорожку во дворе, лавки у больницы. Помню, тогда-то мы и начали этот бестолковый разговор о смерти. «А я бы хотела умереть осенью, – выпалила Майя, – чтобы хоть кто-то обо мне плакал». Это она дождик за плач считала. Майка у нас поэтесса. И круглая сирота.

 

В день, когда мой брат Игорь передал через врачей снимок родителей, Майя взяла его в руки и пристально изучала с минуту, то приближая, то отдаляя от глаз. Тогда она мне все и рассказала о себе. Выросла Майя в детдоме: от нее после рождения отказалась мать. «Я ее, Алиса, не виню. Вот Светка у нас любила сочинять, что ее родители уехали в другую страну, а когда вернутся, заберут ее домой. А еще помню Ольгу, мы рядом спали. Ее мать-алкоголичку родительских прав лишили. Так она говорила, что когда выйдет из детдома, найдет ее и в лицо ей плюнет. А я свою мать не знала. Ну и Бог ей судья. Пошли молоко пить».

 

После детдома Майка выучилась на швею и пошла работать на местную фабрику, получила комнату в общежитии, завела канарейку. На вторую неделю нашего знакомства я увидела у Майи толстую, потрепанную тетрадь и полюбопытствовала, что в ней. Почти перейдя на шепот, Майя заговорщически выдала: «Мои стихи».

 

О чем же писала эта тоненькая, хрупкая, лишенная в детстве родительской заботы девушка? О любви! О любви к жизни, о любви ко всему, что она только могла видеть из окон фабрики, своей маленькой комнатушки, автобусов и трамваев. «Люди все бегут-бегут, торопятся куда-то, а главное-то они и не замечают. Сегодня смотрела, как мальчишка котенка бездомного под куртку спрятал и домой понес. Все потому, что все люди от природы добрые. Только вот самое важное иногда упускают».

 

Мая была из нас самой сильной. Она приняла свою мать, какой бы она ни была, и приняла свою болезнь. Наверное, поэтому было особенно грустно и больно осознавать, что она ушла первой. Мы с Олегом сидели у окна и читали стихи. На улице уже бушевала весна. Солнце казалось ослепительно сочным, как лимон на фоне лазурного неба. Душный воздух, проникая в комнату, накалял все, что встречал на своем пути, точно пытаясь выжечь присутствие смерти из нашей палаты. Майечка, в твой последний день природа не плакала, она радовалась наступившему умиротворению.

 

***

 

Если бы вы вышли сейчас из нашего больничного корпуса и сели на трамвай, то, проехав девять кварталов, три сквера и школу, через час могли бы очутиться в Олимпийском переулке, в доме номер семь. Именно здесь, напротив фабричного общежития, живет Коля. В это утро, как и много дней подряд до этого, Коля собирался кормить желтую канарейку, оставленную ему знакомой на время отъезда. Зазевавшись всего на секунду, мальчик выпустил ловкую пичугу из клетки, и та, недолго думаю, отыскав окно, из которого тянуло весной, теплом и свежестью, очутилась на свободе. Николай минуту провожал ее взглядом, пока та не растворилась в бесконечности небесной синевы.

 

***

Олег был всегда угрюм, сосредоточен, но при этом очень внимателен к тем, кого все же пускал в свой практически наглухо заколоченный мир. Мы, конечно же, не были знакомы до того, как очутились здесь. Но знали, что Олег потерял на- много больше нас. За стенами корпуса в той, другой жизни, у него была любимая работа инженера, жена Любочка и маленькая дочь. Здесь у него были лишь мы. «Жалкие подобия людей – вот кто вы!» – кричал в припадке отчаяния Олег, обращаясь куда-то в стену за собой. Врачи давали ему месяц, он прожил полгода. Иногда Любочка приходила его навестить. В палату ее в последнее время не пускали. Открытая форма, осложненная простудой. Дочку Олег не видел с того дня, как попал сюда. Мы действительно не могли его понять, и в этом заключалась его самая большая трагедия. Олег был точно подстреленный зверь, убежавший от охотника, но все же смертельно раненый. Он надеялся на быстрое избавление, а вместо этого получил шесть месяцев мучительного ожидания. Весточки извне его давно не интересовали. Газеты, книги, письма, звонки, фотографии, короткие встречи с близкими. Зачем все это, если все уже решено? Если ты был, и вот тебя уже считай нет.

 

Был ли у Олега хоть маленький шанс выйти отсюда? Я до сих пор не знаю окончательного ответа на этот вопрос. Но, возвращаясь мыслями к тому времени, все чаще ловлю себя на положительном ответе. Физически он мог выкарабкаться, психологически – нет.

 

Ограничьте жизнь двух людей недельным от- резком, и вы увидите, как один возьмет билет до дома, чтобы покачаться на качелях, с которых упал в восемь лет и расшиб колено, а другой за пару дней доведет себя до того, что спустит курок раньше срока, так и не узнав, была ли граница реальной или кто-то невидимый уже стер ее, как мальчишка линию, выведенную мелом на асфальте. Олег оказался на стороне второго. В последние дни он был действительно похож на ту блеклую тень живого человека, которой считал себя.

 

***

На следующий день меня вызвали. Завтрак подали в восемь, а в десять к нам зашла Анна Васильевна. «Алиса, вас Васнецов ждет», – процедила она и мягко поплыла по коридору прочь от нашей палаты. Накинув халат, я двинулась к выходу. Преодолела холл, поворот, еще поворот. Остановилась. Сердце колотилось где-то в голове, в груди кололо.

 

Андрей Николаевич уже дожидался меня. Его большие руки были разложены на подлокотниках отвернутого от стола кресла. Голова задрана, взгляд медленно двигается по грамотам и фотографиям на стене, а сам он напевает что-то веселое себе под нос. Заметив меня, врач развернулся, и я увидела его лицо. Спокойное, сосредоточенное. «Приехали, – промелькнуло у меня в голове, – сейчас скажет, чтобы я крепилась, ну или что там говорят в таких случаях». Но Васнецов молчал, точно выжидая момента. На стене тикали часы. И вдруг остановились.

 

Комната разом показалась мне такой огромной и тихой, точно из нее вынесли всю мебель, а мне в уши вставили беруши. «Алиса, мне принес- ли ваши анализы. Очень… Очень хорошо. Просто чудесно! – Андрей Николаевич крутил листки в руках, все еще мыча в такт какой-то незатейливой мелодии. – Через пару недель отправим вас домой».

 

Я сидела, широко раскрыв глаза. Кто-то выбил стекла из огромных окон кувалдой, и в кабинет Васнецова ворвались все звуки внешнего мира. За окном пели птицы. Нет, не пели – неистово заливались, соревнуясь в своем удивительном мастерстве. На улице из-за поворота выскочила легковушка, и недовольный водитель автобуса нажал на сигнал со всей силы.

 

«Алиса, Али-и-и-и-са», – Андрей Николаевич тряс меня за плечи. Анна Васильевна появилась в дверях. Раз, два – и у меня в руках очутился стакан с водой. Я сжала его пальцами и сидела, пока костяшки не побелели. Наконец, догадавшись для чего мне его дали, отхлебнула содержимое и поставила стакан на стол с такой силой, что услышала, как он встретился со стеклянной поверхностью, наделав незаметных глазу трещин.

 

Меня выписали через шестнадцать дней. Долгих шестнадцать дней. Я ждала этого, как ждут дети Нового года или дня рождения. Да что уж там! Как того и другого сразу! Температура не поднималась, хрипы стали редкими. Ночами я спала спокойно и просыпались только для того, чтобы глянуть, как там Олег. Он ворочался, и его надрывный кашель был единственным, что омрачало переполнявшее меня счастье. Под утро он засыпал, окончательно потеряв последние силы. Я гладила его лоб и беззвучно плакала, понимая, что оставляю его здесь как последний предатель. Думала, что оставляю…

 

Его не стало ночью. Когда я проснулась, его уже не было. Была раскрытая книга на тумбочке и откинутое ночью покрывало, а Олега не было. Я осторожно поправила челку и укрыла его. Присела на край кровати. Снова встала. Стала кого-то звать.

 

На следующий день я уехала. Провожать меня вышел весь немногочисленный персонал – Васнецов, Анна Васильевна, две сиделки. Приехала даже заплаканная Любочка, жена Олега. Долго меня обнимала, вручила пакет апельсинов. Отсюда редко кто-то уезжал. Выходит, мне невероятно повезло. Я стояла у самого края, но кто-то необъятный, неосязаемый и любящий положил мне на голову ладонь и снова завел меня, как часы в кабинете Васнецова. Что я чувствовала в этот момент? Благодарность. А еще я чувствовала, что Он выбрал именно меня, а значит, я не имею права Его подвести.

 

«Тетенька, вам котенок не нужен? Он замечательный, трехцветный. Я его домой принес, а мама говорит, чтобы тащил его туда, где взял. Возми-и-и-те». Я обернулась и увидела знакомого мальчугана. Кажется, это был третий котенок, которого он пытался спасти от участи бездомного. Подхватив мурчащее нечто и посадив его в апельсины, я зашагала прочь.

Share on Facebook
Share on Twitter
Please reload

НЕИСПОНИМЫЕ ЖЕЛАНИЯ

Я хотел бы жить по совести,

Пребывая, не шутя,

В состояньи невесомости

Собственной, ну как дитя.

Чтоб с...

ШТАНЫ

Немец уже захватил полстраны.

По радио сводок сор.

А мама мне зашивает штаны,

Разодранные о забор.

Наши в Берлине. Ма...

Хрущёвский блочный новодел,
Предновогодьем расцветая,
Огней гирляндами зардел
И светом фар машинной стаи.

Втроём за дру...

Please reload

© 2017-2019 "Родная Кубань" 

Все права на материалы, публикуемые в печатной и электронной версиях издания, принадлежат ГИК "Кубанские новости" и охраняются в соответствии с законодательством РФ, в том числе, Законом РФ «Об авторском праве и смежных правах». При любом использовании материалов сайта и печатного издания, ссылка обязательна.

Подписной индекс: 31899